Михаил Кузьмич оказался прав. Время Николая Игнатовича продлилось недолго. На короткий срок он был признан лучшим следователем республики. Его стали приглашать на различные интервью и телепередачи, а иногда он читал лекции на юридическом факультете Минского университета.

После того как выяснилось, что по делам Михасевича судили четырнадцать человек, полетели головы с плеч. Одно за другим выносились реабилитирующие решения. Практически всем бывшим осужденным подарили квартиры в Витебске, в соседних домах. Так вышло, что в этих же домах жило довольно много работников прокуратуры и милиции. Каждый день теперь сотрудники внутренних органов вынуждены были встречаться взглядом с кем-то из тех, кого незаконно осудили. На некоторых людей это влияло сильнее, чем любое служебное расследование.

При появлении в коридоре прокуратуры Николая Игнатовича все умолкали и начинали тревожно озираться по сторонам. Люди стали винить его во всех своих проблемах. Если за пределами этих стен его считали чуть ли не национальным героем, бросившим вызов системе, то здесь его попросту боялись. С каждым днем надежда на то, что это дело повлияет на систему правосудия, у Игнатовича таяла. Одни его коллеги искренно переживали из-за того, что принимали участие в преследовании невиновных, другие переживали только за погоны, но никто не захотел ничего менять. Шум от поимки Михасевича вскоре улегся. Михаил Кузьмич Жавнерович благополучно ушел на пенсию и умер. Кое-кого наказали в назидание остальным, а через несколько месяцев все вошло в прежнюю колею.

Мы показали проблему, чтобы изменить ситуацию. Нужно было не просто наказать виновного, но и изменить общие порядки, но мы не смогли.

Мир начал стремительно меняться. Рушились старые порядки. Настало время мечтателей и идеалистов, которые так и не выросли и сумели сохранить в себе веру в то, что смогут изменить мир. Вероятно, они просто поняли, что это проще, чем попытаться переделать себя. Николай Игнатович стал одним из тех, кому безоговорочно верили люди, но его частенько подводило врожденное отсутствие такта и хроническое, тотальное неумение нравиться людям. По телевидению прошел цикл фильмов «Витебское дело», в которых показали работу следователя. Николай Игнатович на кадрах пленки невозмутимо и дотошно спрашивал у Михасевича те или иные подробности убийств. Он обращался к серийному убийце исключительно на «вы», ни праведного гнева, ни оскорблений, только холодный невозмутимый взгляд из-под бровей. Это производило впечатление. У него была принципиально иная жизненная позиция, чем у Михаила Кузьмича Жавнеровича. Поняв, что невозможно избежать профессионального выгорания и рано или поздно, работая в прокуратуре, ты начнешь считать всех людей преступниками, он стал относиться ко всем преступникам как к людям. Эта система не получила массового распространения.

В 1989 году Белорусский народный фронт выдвинул его в народные депутаты Верховного Совета СССР, а в 1990-м он возглавил Комиссию по вопросам привилегий и льгот. Настало время перемен, в котором Николай Игнатович то и дело чувствовал себя не у дел. Его карьера двигалась вперед и отдаляла его от оперативной работы, но неожиданно, в октябре 1991 года его вдруг назначили Генеральным прокурором Белоруссии. Еще несколько лет назад, когда его отстранили от мозырского дела, он бы не поверил, что все это возможно. Вот только пробыть на этой должности ему пришлось недолго. Не прошло и года, как он почувствовал себя плохо, а в декабре 1992 года умер от рака желудка. Его время закончилось.

Человек жив ровно до тех пор, пока чувствует себя нужным. Здесь не бывает исключений. Михаил Кузьмич Жавнерович ушел на пенсию с позором. Он так и не признал своей вины. Да и нечего было признавать, так работали все. Старый следователь просто слишком сильно боялся совершить ошибку, допустить, чтобы дело осталось незакрытым. Это могло запятнать его репутацию, а этого он боялся больше всего. Обычно жизнь сталкивает нас со своими страхами лицом к лицу. Статья «Тень одной ошибки» уничтожила его карьеру, а через год после выхода на пенсию он тихо умер.

Геннадия Михасевича приговорили к расстрелу за убийство 36 женщин. Впрочем, большинство людей считали, что он сам себя к этому приговорил. Он родился в семье запойного и жестокого алкоголика. С детства нужно было привыкнуть не замечать того, что происходило за тонкой стенкой деревенской избы. Если тебе все время нужно справляться с таким стрессом, постепенно ты становишься нечувствительным к мелким проблемам. То, что огорчит кого-то, ты просто не заметишь. Не поймешь чувств других людей.

Чем больше спивался отец, тем больше Геннадий учился отстраняться. Когда наблюдаешь со стороны, интереснее сопереживать злодею, а не жертве. Вскоре ты уже встаешь на его сторону, понимаешь его логику, а потом не замечаешь того, как постепенно теряешь себя. Этот механизм получил в психологии название «идентификация с агрессором». Точно так же, как и отец, Геннадий стал ненавидеть всех женщин. Ненависть очень любит питаться страхом. В школе его не замечали, а если кто и видел его, то тут же начинал смеяться и издеваться. День за днем ему все сильнее хотелось уничтожить этот злой девичий смех, все стремительнее росла ненависть к себе.

Ни дома, ни в школе у него не получилось построить доверительные отношения, найти друзей. Точно так же, как ребенок, не заговоривший вовремя, вряд ли сможет это сделать после пяти лет, человек, не научившийся строить отношения к окончанию школы, скорее всего, так и не научится этому до конца жизни. Расстройство личности, которое к тому моменту уже развилось и прогрессировало, не давало ему возможности сблизиться с кем-то. Любой человек страдает, если у него нет никого близкого в окружении. Геннадий навсегда привязался к первому же человеку, кто по-доброму к нему отнесся. Девушка Лена стала для него ангелом. Первая любовь обычно остается в памяти светлым воспоминанием как раз потому, что она заканчивается быстрее, чем проходят чувства. Взаимные оскорбления и раздел имущества имеют очень хорошее терапевтическое действие, они обычно наглухо перечеркивают все воспоминания о прекрасных чувствах. Роман с Леной закончился быстрее, чем чувства, и он пронес их через всю жизнь. На допросах он заплакал только дважды, когда речь зашла о его первой любви и о дочери. Здесь ему тоже не удалось ничего сказать. Его крик утонул в безразличии Лены, точно так же, как в детстве его крик утонул в безразличии матери. В восемнадцать лет он замолчал уже навсегда. Настороженность к людям превратилась уже в фобию, а ненависть к себе лишила его шансов на близость с другими. Если человек хочет с ним общаться, значит, с этим человеком что-то не так: либо он просто хочет поиздеваться, либо этот человек сам никому не нужен и неинтересен. Геннадий Михасевич сам лишил себя шансов на близость с другими людьми, но, как это часто бывает, в нем еще долго теплилась надежда на то, что появится кто-то, кто захочет разглядеть в нем человека. Таких не нашлось.

Любой человек может стать жертвой той или иной зависимости, но чаще всего в такой ситуации люди, у которых нет близких и доверительных отношений, с большими сложностями в общении с людьми. Зависимость легко маскирует любые личностные проблемы. Вместо того чтобы искать отношения, призвание или цель в жизни, человек сосредоточивает свое внимание на предмете страсти.

Сексуальное отклонение, развившееся на базе расстройства личности и чувства отверженности обществом, прогрессировало в нем с годами. Он осознавал, что все его действия незаконны, но предпочитал не помнить о таких эпизодах. Точно так же человек не любит вспоминать о том, как напился. Постепенно страсть к удушениям начинала влиять на все его сферы жизни. Поначалу она просто заполняла пустоту, а потом начала поджигать его сознание. Он утрачивал контроль над своей жизнью, все сильнее в нем росла ненависть к себе и презрение к окружающим. Процесс разрушения личности и морального падения закончился только в тот момент, когда его вывели из камеры смертников.

Отличался ли Геннадий Михасевич чем-то от других людей? Был ли он монстром, которому на роду было написано искалечить сотни жизней? Конечно, нет. Он имел врожденную акцентуацию характера, которая развилась в расстройство личности под влиянием среды, в которой он рос. Этого никто не заметил. «Все так живут». Отец пил и истязал близких, но «все так живут». Его отвергали в школе, а девушки смеялись над ним, но «со всеми так бывает». Все это переросло в половую дисфункцию и сексуальное отклонение, но теперь он уже умел создавать впечатление, что живет так же, как все. Мир так и не заметил его существования, но теперь ему доставляло удовольствие осознание того, что он может разрушить чью-то жизнь, чувствовать себя кукловодом или режиссером, которого никто не видит.

Во мне не было ненависти ко всем этим женщинам. Кто они мне такие? Я их не знаю, они ничего плохого мне не сделали. Мне хотелось душить. Я чувствовал себя в такие моменты чумным, бешеным и просто искал способ от этого освободиться, облегчить душу и забыть. Важно было задушить, от этого я получал удовольствие какое-то. Насиловал ли я их или нет? Честно сказать, не помню. Это как-то не важно было. Мог изнасиловать, уже после, чтобы как-то удостовериться в мужской силе, так сказать, но это не главное, удовольствия от этого я особенного не получал.

Геннадий Михасевич жил самой обычной жизнью сотрудника совхоза, вместе с семьей и детьми, был дружинником и активистом и… душил девушек в лесах Витебской области. Он ничем не отличался от других людей. Его психика, его образ мыслей и действий отличались от действий большинства его соседей только тем, что он позволил порыву, желанию завладеть им. Зло обыденно, и оно есть в каждом из нас, но не все позволяют ему завладеть собой. Впрочем, таких тоже немало. Геннадий Михасевич осознавал, что совершает преступления, но оправдывал себя тем, что «все люди – преступники». Кто-то из соседей пил и поколачивал больную и немощную мать, кто-то крал имущество из совхоза, а кто-то похвалялся тем, что изнасиловал девушку, которая выпила лишнего на празднике. «Все так живут». «Сами виноваты, нечего через лес пьяной идти»…

Сознание Михасевича услужливо акцентировало внимание на дурных поступках других людей, оправдывая этим свое поведение. Постепенно мир вокруг него становился все более черным и грязным, угол его зрения так сильно изменился, что он больше не замечал ничего хорошего не только в себе, но и в других. Страх быть пойманным превратился в паранойю, а жизнь все сильнее напоминала ад, но он продолжал убеждать себя в том, что «все так живут».

Мог ли он остановиться? А можно ли в одиночку сразиться с алкоголизмом или наркоманией? Ответ на этот вопрос, конечно, утвердительный. Однако людей, способных самостоятельно справиться с собственной страстью, очень мало. Люди понимают, что поступают неправильно, сознательно разрушают свою жизнь, но это осознание приходит в тот момент, когда страсть подчинила себе уже все сферы жизни человека. Признать наличие проблемы означает в этом случае признать, что вся твоя жизнь прошла напрасно. Здесь нужно не только глубокое осознание своей проблемы, но и силы, знания для сражения. Процент вероятности того, что эта схватка обернется победой человека, здесь близится к нулю. Геннадий Михасевич понял, что не сможет остановиться, но и выбраться из паутины, которую он сам для себя сплел, оказалось ему не под силу. В этот момент он оставил всякие попытки к сопротивлению, и страсть поглотила его. Из организованного убийцы он постепенно превращался в дезорганизованного. Он больше не контролировал свои порывы, утратил всякую возможность мыслить критически и позволил бредовым мыслям и идеям, роящимся в голове, обрести власть над собой.

Его действия утратили всякую логику. Стали появляться ошибки. Михасевич не был психически больным человеком и прекрасно осознавал действия и возможные последствия, но желание душить оказалось сильнее здравого смысла. Год за годом он убивал людей, но ни разу общество не обратило на него внимание. Хороший работник, порядочный семьянин, сотрудник совхоза, какие там у него могут быть мысли и идеи? Кому они интересны? Оказалось, что никому. Как бы он ни кричал о себе, ни пытался заявить о себе миру, этот крик так и оставался безмолвным. В конце концов его психика приняла единственное понятное решение: сделать все возможное, чтобы его наконец нашли. Так и случилось. Лишний человек оказался в центре внимания.

Суд прошел очень быстро. Слушания длились всего несколько дней, которые потребовались для того, чтобы зачитать подробности всех убийств. Психолого-психиатрическая экспертиза подтвердила абсолютную вменяемость Михасевича с «выраженными чертами психопатии». После того как был вынесен смертный приговор, ему предоставили последнее слово. Он поднялся со скамьи подсудимых, неловко улыбнулся и сказал:

– Я никогда не думал, что в день, когда меня услышат, мне будет нечего сказать.