1985 г. Витебск

Николай Игнатович возглавлял поиски Витебского душителя вот уже полтора года. После того как они решились объявить о маньяке по телевидению, весь город только и говорил об этом. Люди боялись выходить на улицу, боялись отпускать своих жен и детей гулять в одиночку. Страх обычно появляется в компании с ненавистью. В памяти людей был еще жив рассказ о том, как осудили пятерых невиновных по мозырскому делу, да и в целом у людей накопилось много претензий к работе милиции. У кого-то избили друга или родственника в отделении, кого-то незаконно задержали, а кого-то и судили. Все это люди начинали припоминать в разговорах о душителе. Ни милиция, ни прокуратура ничего, казалось, не делали. В статье о мозырском деле рассказывались дикие истории о плане-перехвате, парализовавшем весь город. Там убили всего двоих, а здесь количество жертв уже было в десятки раз больше, но никаких перехватов никто не устраивал. Каждую убитую девушку теперь считали жертвой маньяка. Дела велись и раскрывались. Николай Игнатович за это время сумел выстроить чуть ли не с нуля всю следственную работу. Больше никто никого не арестовывал на пятнадцать суток за хулиганство, никто не выбивал ногами признания. Все были заняты поиском улик и вещественных доказательств. Их действительно стали находить. По одному только делу о душителе набралось уже несколько десятков вещдоков, которые, правда, ничем не помогали делу. За это время они раскрыли несколько десятков убийств, но всех интересовал только душитель.

Игнатович доложил о найденной записке начальству, а спустя пару часов следователю позвонили и попросили задержаться на работе. Ближе к семи вечера приехал вежливый человек в штатском и привез письмо. Оказалось, что оно вот уже несколько месяцев лежало в КГБ. Письмо редактору газеты «Витебский рабочий» сочли опасным и отправили на рассмотрение, а в КГБ на него просто не обратили внимания.

– Видно же, что это один психопат, а не организация, – пояснил молодой человек.

– Один психопат тоже может быть опасен, – пробормотал следователь, не заметив того, как оскорбился этому парень в штатском. Игнатович никогда таких вещей не замечал.

В масштабах СССР таких писем было много. Большого значения документу не придали, но когда через несколько месяцев записка с точно такой же подписью появилась в кляпе убитой женщины, об этом сразу же доложили в Москву.

В тот же день следователь отдал письмо и записку на графологическую экспертизу.

– На первый взгляд записку и письмо писал один человек, но сам почерк в обоих случаях человек сознательно пытался изменить. Неспециалисту это трудно сделать грамотно, но и определить хозяина почерка по такому образцу сложно, – заявил эксперт.

Игнатович распорядился назначить наутро всеобщую планерку.

На собрании он рассказал о том, как получил записку и письмо, а также объявил о всеобщем сборе образцов почерка. Теперь было понятно, кого нужно искать. Владельца красного «Запорожца» с определенными особенностями почерка. Такой может быть только один.

Спустя несколько дней, когда вся прокуратура и милиция были буквально завалены образцами почерка, редактор газеты «Витебский рабочий» предоставил все квитанции, какие у него были. Очевидно было, что человек, написавший это, выписывал газету, но проблема заключалась в том, что у главного редактора были далеко не все квитанции подписчиков. Группа оперативников отправилась в сберегательную кассу, несколько человек изучали образцы почерка на почте. Несколько групп оперативников должны были ездить по совхозам и брать образцы почерка у рабочих. На первом этапе отсеивались образцы с явным несовпадением элементов. Хоть сколько-нибудь похожие образцы отправлялись уже к эксперту. Тот проводил вторую сортировку, вычленяя из отобранного материала людей со схожим почерком, схожими силой надавливания на бумагу и наклоном букв. Из оставшихся выбирали тех, у кого в собственности был красный «Запорожец».

Больше месяца продолжалась эта работа, пока наконец не набралось пятнадцать подходящих человек. Отбросив не подходящих по возрасту и комплекции, следствие получило семерых. Из них у двух было стопроцентное алиби на день последнего убийства Фотографии пятерых уже можно было показывать свидетелям.

Еще через пару дней следственная группа выехала на задержание преступника. Дома его не было. Жена со злостью и обидой в голосе сказала, что они решили разъехаться на время. Было видно, что женщина переживает вовсе не так, как это делают бывшие жены. Она была искренне встревожена и даже отказалась говорить, куда уехал муж, сказав, что не знает, куда именно он уехал.

Разругавшись с женой, Михасевич пошел к начальству и выбил себе путевку в Одессу на месяц. Ехать нужно было через три дня, которые он собирался провести у своего родственника в родной деревне.

На задержание хотели выехать все. Кое-кто даже жребий решил кинуть, но все равно поехало больше, чем это было допустимо. Следователю Лапоревичу просто повезло. В самый последний момент он запрыгнул в машину, и никто не стал с ним спорить. Все были слишком взволнованы и напряжены из-за предстоящего ареста человека, убившего больше людей, чем иные следователи вели дел.

Геннадий Михасевич сидел в одних трусах на кровати, которую ему выделили как гостю. Михасевич, казалось, не испугался и не удивился появлению оперативников. Он оглядел их сверху вниз, выслушал и кивнул.

– Уверен, что это глупость, но я с вами поеду. Ничего страшного. Дайте мне только одеться. – На прощание он сказал мужчине, который открыл дверь оперативникам: – Я скоро вернусь. Нужно будет еще вещи в Одессу собрать.

* * *

1986 г. Витебск

Николай Янченко шел домой, крепко сжимая картонную папку с издевательской надписью «Дело №». Со стороны казалось, что папка пуста. Корешок у папки был согнут, а две веревочки были крепко связаны. Внутри лежало всего несколько листов плохой, чуть желтой бумаги. На них печатной машинкой были выбиты буквы, которые Николай даже не надеялся никогда больше увидеть. Эти бумаги доказывали, что первые двадцать лет его жизни вовсе не были ошибкой. Он пришел домой под вечер и сразу увидел отца, который сидел за столом и что-то чинил. Молодой человек подошел к нему и молча положил на стол папку с надписью «Дело».

Пожилой мужчина с подозрением посмотрел на сына, а потом аккуратно развязал папку, из которой тут же повылетали эти избитые печатной машинкой бумаги. «Реабилитирован. Полностью оправдан. Правительство БССР приносит свои извинения…» Мужчина раз за разом перечитывал эти документы, не веря своим глазам. Когда до него начал доходить смысл написанного, пожилой мужчина заплакал. Он ни на секунду не верил россказням сына о том, что он невиновен. Почти пятнадцать лет мужчина жил с осознанием, что его сын насильник и убийца. Ему нечего было ответить людям, которые при любой возможности старались ему об этом напомнить. Он ни разу не попытался его защитить.

Николай Янченко тоже плакал в тот день. Теперь стало понятно, что первые двадцать лет действительно не были ошибкой, но вот следующие пятнадцать были навсегда искалечены. Он мог бы прожить их совсем по-другому. У него могли быть уже семья, дети, хорошая работа и автомобиль. Ничего этого не было и в помине. Самым ужасным было то, что в какой-то момент молодой человек сам стал верить, что участвовал в убийстве и изнасиловании девушки. Он привык винить во всем своих приятелей. Эта мысль успокаивала его, когда становилось стыдно за свои показания в суде. Сейчас оказалось, что успокаивать себя больше нечем. Оправдаться перед соседями или друзьями все равно будет невозможно. Карьеру не начнешь строить с нуля. Единственное, что изменили эти бумаги, было отношение отца, который впервые сейчас смотрел на него как на человека, как на своего сына.

Владимир Пашкевич освободился за неделю до того, как был произведен арест Михасевича. Буквально сразу в газетах стали появляться громкие статьи о раскрытии дела «витебского душителя». Мужчина не хотел ничего вспоминать о прошедших двенадцати годах жизни, собираясь начать строить новую жизнь, но ему никто не дал забыть. Поначалу газеты рассказывали о недавних делах «витебского душителя», но потом убийца начал давать признательные показания. Убийца признавался в убийствах, которые совершал пять лет назад, десять, двенадцать… Начали вскрываться дела, по которым уже были осужденные. Кое-кто уже успел отсидеть положенный срок, первым из которых стало дело, по которому дали большие сроки трем молодым людям. Справедливость восторжествовала. Ему все же удалось остаться человеком. Это стоило ему двенадцати лет жизни в тюрьме с клеймом убийцы и насильника. Только сейчас стало ясно, что Владимир был прав, так и не признав своей вины. Если бы он прогнулся тогда под следователя, ему дали бы меньший срок, но заключение не заканчивается, когда отворяют двери тюрьмы. Жить с клеймом уголовника в маленьком Витебске было очень трудно. Мужчина избежал этой участи. Буквально через несколько месяцев после освобождения он получил бумаги о реабилитации и издевательски маленькую компенсацию страданий, на которую можно было разве что купить новый цветной телевизор.

– Ковалев, на выход, – сказал безликий голос надзирателя. Мужчина только вчера вышел из карцера и сейчас мало что понимал. Когда ему сказали, чтобы тот собрал свои личные вещи и вышел в коридор, он все еще ничего не понимал. Только на улице он вдруг сообразил, что, вероятно, его сейчас этапируют в другую тюрьму. Ему дали новый срок за нарушение режима, который перечеркнул все их с женой надежды на совместное будущее. Ему стало страшно. В тюрьме действует один раз и навсегда установленный порядок. Все события, которые нарушают привычное течение дел, начинают пугать не только сотрудников колонии, но и осужденных. Постепенно в человеке появляется страх любых перемен, даже освобождения. Дома нет этого распорядка, а без него человек уже не знает, как нужно жить, как правильно.

Когда кто-то из сотрудников повел его к выходу, а не к машине, мужчина занервничал еще сильнее. Он попросту не понимал, что происходит.

– Свободен, – коротко бросил сотрудник колонии, когда Ковалев прошел досмотр на КПП и подошел к открытым воротам. На улице его ждали родители и жена, которая, как и в день знакомства, казалась ему самой красивой женщиной в мире.

Меня как раз должны были перевозить в другую колонию для отбывания срока за плохое поведение. Я даже ничего не понял. Не понимал вплоть до момента, когда ворота колонии закрылись. Потом выдали все эти бумажки, заплатили какую-то сумму в качестве компенсации, из которой умудрились удержать налоги, включая налог на бездетность. А кто мне дал возможность иметь детей?

Валерий Ковалев вышел на свободу уже совсем другим человеком. Тело его покрывали татуировки. Огромная картина на животе маскировала исполосованный протестами живот. Остальные наколки скрывали другие шрамы и порезы. В 1985 году человек, с ног до головы покрытый татуировками, вызывал косые взгляды у жителей провинциального Витебска. Даже после получения бумаг о реабилитации мужчина вынужден был время от времени замечать косые взгляды людей. Впрочем, дома его ждала любимая жена, с которой они спустя пятнадцать лет все же могли попробовать начать жить вместе. Возможно, будь у них шанс построить семью, они бы, как и многие другие пары, не смогли пережить лавины бытовых трудностей и расстались бы, тихо проклиная друг друга. Им просто не дали на это шанса. Вскоре после свадьбы молодой человек отправился в армию, а потом за решетку. Женщине ни разу за эти пятнадцать лет не пришло в голову перестать приезжать на свидания с мужем. Государство отобрало его у нее быстрее, чем закончилась их влюбленность. С течением лет она трансформировалась в нечто более глубокое. Они, как и прежде, не только любили, но и восхищались друг другом. Женщина восхищалась стойкостью мужа, которого так и не сломала система. Когда он получил эти бумаги о реабилитации, она стала считать его еще и мучеником, пострадавшим от жесткости системы, глупости и некомпетентности прокуроров и следователей. Валерий Ковалев продолжал видеть в ней самую красивую девушку в городе, продолжал ревновать к каждому встречному, из-за чего у них всегда случались скандалы.

Вскоре Валерий снова начал бегать кросс по утрам, записался в местный боксерский клуб и начал искать возможность заработать денег для ожидающегося пополнения в семействе. Он получил самую большую компенсацию за заключение, которой хватило на очень хороший телевизор, но теперь нужно было искать деньги на то, чтобы купить все необходимое для будущего ребенка. Без профессии и опыта работы это оказалось очень трудно.

С Николаем Янченко и Владимиром Пашкевичем он встретился вскоре после реабилитации. Они были рады видеть друг друга, хотя сказать им было совершенно нечего. Единственным, что их объединяло, был длинный список прокуроров, судей и следователей, которые вели их дело. Этот список пополнялся с каждой новой статьей о незаконно осужденных по делам задушенных девушек.

Поначалу молодые люди часами обсуждали то, как они убьют Михаила Кузьмича Жавнеровича, а заодно и судью, вынесшего им этот приговор. Больше всего этого хотел Николай Янченко, который считал Жавнеровича повинным во всех неудачах своей жизни. В каком-то смысле так и было.

Они вскоре отказались от идеи убить всех причастных к делу сотрудников, но захотели каждому из них посмотреть в глаза. Первым делом они отправились в прокуратуру, чтобы поговорить с женщиной, выступавшей в суде со стороны обвинения. В прокуратуре их узнали и даже пропустили внутрь. В тот период времени эти трое мужчин стали иконой и знаменем всех несогласных с системой, живым подтверждением несовершенства системы, живыми ошибками. В прокуратуре их узнавали и тут же отводили глаза. Женщина-прокурор попросту сбежала из здания, когда ей сказали о посетителях. Они приходили к домам каждого, кто был причастен к делу. Обычно люди их узнавали. Кто-то начинал плакать и просить прощения, а кто-то в ужасе начинал пятиться назад и закрывал двери на все замки. Они ничего не говорили, просто стояли и улыбались. Это пугало еще сильнее. Валерий Ковалев несколько раз проделывал этот трюк с судьей. Оказалось, что тот живет в том же доме, что и его приятель. Мужчина однажды случайно позвонил к судье в дверь, перепутав этажи. Пожилой уже мужчина, на которого сейчас обрушился весь гнев системы и общественности, впал в панику при виде живого подтверждения его ошибки. Ковалев извинился и ушел, но потом еще несколько раз приходил, проделывал этот трюк уже специально. Не нужно было ничего говорить. Никто из сотрудников прокуратуры и милиции не предполагал тогда, что судит невиновных. В деле было два чистосердечных признания, а преступление для Витебска было громким и беспрецедентным. Большинство сотрудников органов, если не все, начинают свою службу только из желания помогать обществу, защищать слабых и наказывать виновных. Постепенно в преступниках они перестают видеть людей, а потом в них рождается ощущение, что все вокруг преступники, просто пока еще не все признались. Все это неизбежно, но никто не собирался сознательно сажать невиновных. Они верили, что поступают правильно.

Единственным человеком, которого они так и не встретили, был Михаил Кузьмич Жавнерович. Он то ли переехал, то ли сбежал. В газетах сейчас вовсю обсуждали приговор Николаю Терене, который привели в исполнение в том же году. Валерий Ковалев подружился кое с кем из сотрудников прокуратуры, и новый приятель периодически делился с ним новостями по бывшим делам Жавнеровича. Терене вынесли смертный приговор, а сейчас его признали невиновным. Случай чудовищный и беспрецедентный. Практически по всем, кто работал тогда над делом, начали служебное расследование. Стали поднимать все материалы дела. Оказалось, что следователь милиции Петр Кирпиченок даже после вынесения приговора не был уверен в правильности приговора. Мужчина написал прошение о возвращении дела на доследование, но его проигнорировали, а потом было уже поздно что-то делать. Более того, оказалось, что еще один человек, проходящий по делу следователя, невиновен. Им оказался крайне неприятный тип по фамилии Адамов, которого судили за убийство девушки на железнодорожной станции. Мужчину тогда судили из-за найденной детской фотографии девушки в сарае у его родителей. Было очевидно, что ее подкинул кто-то из сотрудников, проводивших обыск. Петр Кирпиченок в этом не участвовал, но у него бы и не было подозрений в невинности Адамова. Недалекий мужчина, изнасиловавший, скорее всего, в своей жизни не одну девушку, причем Кирпиченок даже нашел тогда в родной деревне мужчины еще одну несовершеннолетнюю девушку, которой испортил жизнь Адамов. Девушка была беременна, а когда ее спросили об изнасиловании, она заплакала и отказалась говорить. Адамов вызывал такое острое отвращение у всех, что от него всем хотелось побыстрее избавиться. А может быть, всем просто хотелось так думать. Сейчас уже было ясно, что просто всем вокруг хотелось поскорее закрыть дело, а Олег Адамов попросту попался под горячую руку. Всем так сильно хотелось увидеть в нем убийцу и насильника. Никому не пришло в голову, что человек, вызывающий столь резко негативные чувства, ни в чем не виноват. Нам свойственно делать выводы о человеке, исходя из вводных данных. Есть такой классический эксперимент: людям показывают фотографии людей, сопровождая их положительными характеристиками. Обычно испытуемые тут же начинают давать положительную оценку внешности. Если эти же фотографии сопроводить негативной характеристикой, то и внешность испытуемые начинают описывать как отталкивающую. Теперь Петра ежедневно вызывали на допросы по поводу этого дела. Следователь ушел в отставку, запил, но не мог смириться с тем, что причастен к расстрелу невиновного человека. В памяти всплывало то, как Тереня ничуть не расстроился, когда узнал, что его девушка дала признательные показания и свалила на него всю вину.

– Это ничего, это правильно. Вы ведь то же самое говорили? – повторял мужчина, оправившись от шока.

Еще через несколько недель Петр застрелился, так и не сумев пережить свою фатальную ошибку.