В конце XVII века цыгане на Руси воспринимались как иностранный народ. «Азбуковник» 1697 года определяет их следующим образом: «Цыгани суть люди в Польщи, а поидоша от немец»[388]. В годы правления Петра I ситуация изменилась. К 1721 году Смоленская губерния уже имела цыганскую общину (о чем свидетельствуют Сенатские бумаги)[389]. Кочевые таборы активно осваивали огромные российские просторы. Так, один из таборов польских цыган добрался в 1721 году до Тобольска[390].

Властям предстояло решить, что делать с чужаками, оказавшимися на русских землях. Возможны были три варианта:

1. Депортация. В странах Западной Европы цыган объявляли вне закона, клеймили и изгоняли. В случае повторного задержания могли казнить[391].

2. Порабощение. В Дунайских княжествах цыгане были обращены в рабство[392].

3. Признание подданными. Турки, армяне, сербы позволили цыганам проживать на своих территориях, но обязали платить налоги[393].

Именно третью, самую мягкую политику выбрали русские власти. Первые сенатские указы разрешали цыганам «жить и торговать лошадьми». Им позволено было приписываться к различным сословиям. В качестве равноправных подданных они были обязаны платить подати. При этом законодатели ссылались на опыт Малороссии, куда цыгане прибыли на сто лет раньше[394].

Таким образом, власти проявили предельную терпимость, несмотря на то что новое национальное меньшинство имело дурную репутацию. Слухи о вороватости и зловредности кочевого племени появились в России раньше самих цыган. Упомянутый «Азбуковник» дает им нелестную характеристику: «На татьбу и всякое зло хитры»[395].

Отношения табора и деревни не были безоблачными. При появлении гадалок у околицы хозяйки снимали сохнувшее белье, загоняли домашнюю птицу в курятник. Крестьяне по опыту знали: незваные гости рады поживиться всем, что плохо лежит. Следует отметить, что цыганки воспринимали кражу скорее как разновидность охоты (они говорили друг другу не «украду курицу», а «поймаю курицу»).

Итак, деревенская община имела все основания обижаться на цыган. Тем удивительнее, что отношения с кочевниками в целом не были враждебными. Русская деревня не пыталась устраивать погромы. Типичной была ситуация, когда конфликт гасился на стадии переговоров. Цыгане в складчину оплачивали случайную потраву поля. Особо обиженная хозяйка получала от табора тройную компенсацию за пропавшую курицу. В большинстве случаев крестьяне просто мирились с небольшими убытками, поскольку выгод от кочевников было больше. Цыганки разгоняли скуку гаданием, песнями и плясками. Часто в таборе можно было приобрести (в обмен на продукты) лопаты, тяпки, буравчики, колодезные цепи и т. д.

Поздней осенью цыгане договаривались с хозяевами о постое. Кочевую семью пускали в сарай, баню, иногда даже отводили половину собственной избы. Конечно, цыгане были уверены, что иначе и быть не могло. Между тем традиция таборного зимнего постоя – не общепринятое явление. В Англии или Германии, например, цыган не пускали в дома, они зимовали в деревянных фургонах. Аналогичной была ситуация и в Венгрии: цыганам, чтобы пережить холода, приходилось рыть землянки. Отдельно от коренных жителей держали кочевой народ и в Дунайских княжествах. Зимним жильем таборных семей были «бурдеи» (прикрытые дерном норы).

Как видим, русские, украинцы и белорусы, давая кров «бродягам», поступали милосерднее европейских крестьян, не желавших жить под одной крышей с кочевниками даже за деньги. Славяне Российской империи, напротив, рассматривали «других» как людей, достойных сочувствия, и пускали цыган перезимовать бесплатно.

Интересно, что с появлением в России кочевых таборов цыгане заняли в русских умах место, которое не соответствовало их ничтожной численности. По сути, они стали для подавляющего большинства населения олицетворением «другого». Поясним этот парадокс.

Российская империя включала более сотни народов. Некоторые из них исчислялись миллионами. Конечно, в столице и крупных городах существовали межнациональные контакты, но в целом Россия XVIII–XIX веков была страной аграрной: 90 % населения жили в деревнях, изредка выезжая на ярмарку. В роли «другого» для крестьян выступал, пожалуй, только немец-управляющий. (Евреи в центральных губерниях практически не жили[396].) Познакомиться с другими народами можно было лишь во время отхожих промыслов или воинской службы. Но отходники и мужики-рекруты составляли небольшой процент сельского населения. Крестьяне знали только одну национальную группу, чье появление было событием для патриархальной деревенской среды: смуглые черноволосые люди разбивали шатры, говорили на незнакомом языке, их жены ворожили и лечили хвори.

Вместе с тем существовали и более тесные контакты. Таборная традиция зимнего постоя заставляла цыган все холодные месяцы жить с русскими бок о бок. Во многих деревнях часть избы арендовалась на зиму из поколения в поколение. Если татары, грузины, армяне, несмотря на многочисленность, были для жителей центральных и северных губерний народами в целом абстрактными, то цыган крестьяне знали очень хорошо, хотя по переписи 1897 года их насчитывалось всего 44 582 человека. Доля этого национального меньшинства в Российской империи была исчезающе мала (один цыган на тысячу подданных). Тем не менее из всех иноплеменников именно цыгане оказались ближе всего к русским: оба народа гуляли друг у друга на свадьбах, вместе ездили в лес за дровами и парились в бане. Таборные песни и пляски разгоняли скуку. Мужик знал: «Где цыган живет – там не ворует».

Исторически сложилось так, что в России крепостное право просуществовало гораздо дольше, чем в Европе. Зависимость крестьянина от помещика сопровождалась мечтой о воле. При этом «воля», по мнению исследователей этого концепта, не тождественна «свободе». Русские крестьяне грезили о жизни без помещиков и без «начальства». Это нередко оборачивалось то побегами «в казаки», то бунтами. Неудивительно, что крепостные мужики завидовали цыганам, которые были, по их представлениям, вольными людьми.

В России действовал закон о «беспаспортных бродягах». Крестьянина, задумавшего странствовать, ловили и отправляли по этапу, в то время как на цыганское кочевье смотрели сквозь пальцы (в таборах умели выправить бумаги «отходников» и платили полиции взятки). Крестьяне недоумевали, почему цыганам можно то, чего им нельзя. Но вскоре приходило понимание того, что этот народ добился «воли» в силу иной системы ценностей. Один из героев повести А. Гайдара «Школа» удивляется, увидев среди красноармейцев цыгана:

И никак мне не понятно, зачем к нам его принесло? Свободы – так у них и так ее сколько хочешь! Землю им защищать не приходится. На что им земля? К рабочему тоже он касательства не имеет. Какая же выходит ему выгода, чтобы в это дело ввязываться?[397]

Цыганская шкала приоритетов удивляла русских, считавших, что важнее всего земля и дом, потом одежда, а если есть излишки денег, можно подумать и об украшениях. В таборах все было наоборот. Золото старалась иметь каждая цыганка, невзирая на бедность своего одеяния. И крестьяне признавали за цыганами это право. Бывшая кочевница Анна Орловская вспоминает:

У каждой цыганки были серьги тяжелые золотые, кольца, браслеты. Русские наш обычай знали. Вот приходим в село. У цыганок серьги. Кораллы дорогие на шеях. Не фальшивые… И ничего! Ни один мужик, ни одна баба не скажет: «Вот ты у меня хлеб-картошку просишь, а сама в пуде золота ходишь». Никогда никто не попрекнет. Они знали, что у нас это заведено. ‹…› Заведено так от века. И потому – никаких претензий. Не говорили нам, мол, «продай это золото и купи детям еду». У мамы знаешь, какие браслеты были? Вот такие! Сколько я с ней ходила по селам – везде ей подавали[398].

Итак, русским удавалось добиться взаимопонимания с цыганами. Но возникали и негативные моменты.

В таборах нередко замечали светловолосых и голубоглазых детей. Это были потомки смешанных браков или усыновленные сироты. Русские упорно считали их украденными. Впрочем, сами цыгане охотно укрепляли этот миф, подтверждая, не без ехидства, нелепые подозрения[399]. Так родилось суеверие, которым русские мамы запугивали непослушных малышей: «Сиди тихо, а то цыганка унесет!» При появлении черноволосых гадалок многие дети прятались на чердак или под стол. При этом русские едва ли догадывались о зеркальности ситуации. Они не подозревали, что мамы-цыганки пугали своих детей аналогичной фразой: «унесет гаджо»[400].

В России, как известно, цыганские мужчины были по преимуществу барышниками. Они продавали (а чаще меняли) лошадей в конных рядах. Крестьяне редко выходили из таких сделок победителями. Потомственные лошадники знали секреты «омоложения» товара и умели заговорить мужика. Когда азарт проходил, тот понимал, что прогадал. Раздражение оседало в народной фразеологии. Не случайно в поговорках цыгане предстают закоренелыми мошенниками: «Цыган ищет того – как бы обмануть кого»[401]; «Где цыган, там обман»[402]; «Душа христианская, да совесть-то цыганская»[403]. Отражена и тема конокрадства: «На волка помолвка, а цыган кобылу украл»[404]. Ср. у В. Даля в «Пословицах и поговорках русского народа»: «Цыгану без обману и дня не прожить»; «Цыган раз на веку правду скажет – да и то покается». Впрочем, при желании можно найти и другие поговорки: «И у цыгана душа не погана»; «Цыган что голоднее, тем веселее»; «Цыганские дети сперва учатся танцевать, а потом ходить»[405].

О том, как воспринимались цыгане крестьянским сознанием, можно судить по частушкам, полным симпатии к «другим». Вспоминая таборную пляску, в деревне пели:

Упоминался кочевой образ жизни цыган:

Внимания заслуживали традиционные женские заработки:

Отмечена в частушках и недоступность женщин из табора[411]:

Отметим, что отношение к межнациональным бракам у цыган и у русских различно. «Чистокровный русский» – понятие настолько же идеологически маркированное, насколько и этнически некорректное, а национальные барьеры цыган, опасающихся размывания своего этнического типа, – это культурная реальность. История знает межнациональные браки во всех сословиях. В городах в XIX веке было даже модно жениться на певицах из цыганских хоров. Газеты писали о купцах и дворянах, не устоявших перед чарами смуглых красавиц[414]. Существовал и обратный процесс (гораздо менее известный). Дворянки, купеческие дочери, поповны выходили замуж за таборных цыган. Они начинали гадать, просить подаяние, готовить на костре и в итоге добивались в кочевой среде высокой репутации. Для этих девушек цыгане вначале и были «другими», но вскоре они превращались в самых близких людей.

Уходили в таборы и крестьянки. Эта коллизия была в деревнях настолько известна, что получила отражение в фольклоре. Во всех уголках России пели задорные частушки с запевом «за цыгана выйду замуж». По этим куплетам можно предположить, что таборная жизнь деревенских девушек больше манила, чем страшила:

В фольклоре других народов Европы межнациональные браки по этой модели осуждаются. Народные песни запугивали потенциальных невест нищетой, голодом, болезнями и безвременной смертью[417]. Такие баллады записаны этнографами в Румынии, Болгарии, Словакии, Польше[418].

Находясь внутри своей культуры, человек считает ее постулаты общепринятыми. Между тем в других сообществах могут быть непохожие и даже противоположные культурные коды. В этой связи показательны искусство и особенно литература. Чтобы увидеть, как воспринимали цыган, например, в Западной Европе, обратимся к наиболее известным литературным произведениям.

Эсмеральда из «Собора Парижской Богоматери» В. Гюго очаровательна. Но она не цыганка, а похищенная в детстве француженка. Настоящие цыгане обрисованы как воры и люмпены, обитатели криминального района средневекового Парижа – Двора чудес.

Такими же преступниками показаны цыгане в новелле М. Сервантеса «Цыганочка». (Положительная Пресьоза не репрезентативна, потому что она – украденная в детстве испанка.)

У П. Мериме главная героиня – цыганка по крови. Неудивительно, что Кармен изображена под стать своему племени: контрабандистка и коварная пособница разбойников.

В русской литературе, напротив, мы встречаемся с романтизацией кочевого племени[419]. Поэты и писатели подчеркивали музыкальный талант цыган, наделяли их различными добродетелями. У Пушкина цыгане – это непритязательные люди, которые кормятся честным промыслом и брезгливо отвергают насилие. Положительными персонажами выступают цыгане в произведениях Л. Толстого, И. Тургенева, Н. Лескова. В советские годы эта традиция укрепилась. Роман А. Калинина «Цыган» рисует привлекательный образ фронтовика Будулая, запомнившегося многим по одноименной экранизации. Симпатию к цыганскому народу вызвал фильм «Неуловимые мстители» с В. Васильевым в роли отважного Яшки. Оглушительный успех сопутствовал довоенной картине «Последний табор», где блистательно сыграла Ляля Чёрная.

Эти примеры – лишь малая толика произведений российских авторов, в которых цыгане изображены в позитивном ключе. Назвать это «этнической лакировкой» было бы неправильно: отдельные представители народа показаны не без недостатков. Но в целом нельзя не заметить разительного отличия от западной культуры в изображении цыган[420].

По воспоминаниям бывшей кочевой цыганки А. А. Орловской, теплый прием цыгане находили и накануне Указа (5 октября 1956 года), запретившего кочевье:

Вот едет табор – это ж не две-три лошади… двадцать подвод! Детей – полные повозки. Увидели город – небольшой городок – и парк там есть. Встают с лошадьми. Телеги вокруг этого парка. Шатры ставят в парке. Разводят там костры. Дети голые бегают по дорожкам.

Днем никого нету, русские на работе. Только вечер настал – вся молодежь у нас. Девушки-студентки, ребята – полный парк. Как будто фестиваль какой начался… Поем. Пляшем. Ни один милиционер не подойдет и не скажет: уезжайте, мол, отсюда! Потому что кроме как просить, ничем другим не занимались. Ну, гадали. А вот уже причуды всяки-разны – по кошелькам ходить, воровать – тогда уже погонят с города. Наши цыгане (вот наши) не делали этого. Где они находятся, они никогда беды не сделают, потому что боятся. Я сопру, например, а весь табор отвечать будет за меня?

А в парке воды нету ж. Говорим русским: «Нам вода нужна». Русские берут свои ведра и наносят нам воды. Со своего дома. Видят – дети бегают. А дети наши приучены были. Они полдня голодные бегают, и не просят жрать. Русские ведут этих детей к себе по квартирам – кормят[421].

Пожилая информантка знает, что в других регионах милиция порой прогоняла таборы. Но там, где кочевала она (Смоленская область и Белоруссия), власти к цыганам были лояльны:

Где хотите, там и ходите. Наоборот, сами же начальники подходят к нам, садятся у костра. Гитары у цыган в руках. Поют, пляшут они до утра! Спят только дети маленькие. А как заснешь? Делают веселье. И русские тоже – один на баяне играет, у второго гармошка. Или гитаристы русские. Артисты к нам в шатры приходили – посмотреть на все это. И все оценивают, как красиво, как весело. А на нас юбки широкие, цветные. Кофты цыганские. Платки завязаны, босиком. Цыганки пляшут, поют. С ними не соскучишься. Никогда они не пожалуются: мол, плохо живем, ой, дождик намочил! И дождь пойдет, а им все равно – дождик – или пускай даже снег пойдет! Они не смотрят на это. Пляшут. Потому что натуральные…[422]

Итак, цыгане были для русских «другими», но одновременно в чем-то «своими». Два века продолжалось взаимное влияние культур[423]. В результате многие цыганские обычаи и песни выглядят как «калька с русского». Приобретенная в деревнях привычка к бане сделала этногруппу «русска рома» одной из самых чистоплотных. Но все это внешние проявления. Были еще и ментальные трансформации.

Хотя многие авторы любят изображать цыган «народом без родины», сегодня это воспринимается как несправедливый архаизм. Родной землей для них стала Русская земля, которую в момент опасности они шли защищать. Известно, что во время наполеоновского нашествия мужчины из хоров добровольцами вступали в кутузовскую армию[424]. Цыгане принимали участие в Первой мировой войне, но с особой силой их патриотизм проявился во время гитлеровской агрессии. Сохранилось множество документов, подтверждающих массовый героизм цыган, воевавших в Красной армии и партизанских отрядах[425]. Воевали также женщины и дети. Среди цыган не оказалось коллаборационистов, что обобщает таборная поговорка: «Ни екх ромэндыр предателёса на сыс» (Ни один из цыган предателем не был)[426].

Все вышеизложенное относится к периоду «до перестройки». Изменения, которые произошли в ходе реставрации капитализма, вызвали кризис не только в экономике, но и в межнациональных отношениях. Крайне негативно это сказалось на цыганах. Лишившись традиционных заработков, некоторые криминализировались: вошли в цепочку наркоторговли, став ее последним (розничным) звеном. Эта неприглядная реальность была многократно преувеличена СМИ[427]. Два десятилетия цыган показывали главным образом в криминальной хронике. Закономерным итогом стало отторжение. Как показал опрос Аналитического центра Юрия Левады («Левада-центр»), проведенный 25–28 октября 2013 года, 32 % респондентов считают необходимым ограничить проживание цыган на территории России[428].

Сегодня цыгане являются для русских уже не «другими», а «чужими». К сожалению, нет признаков того, что ситуация может измениться. Только специалистам известно, что у бывших кочевников появились свои врачи, рабочие, крестьяне, военные, ученые и т. д. Если бы это освещалось в СМИ, то люди знали бы, что цыганский народ состоит не только из артистов, мошенниц, воровок и торговцев героином. Но поскольку рассчитывать на это не приходится, цыгане и дальше будут испытывать дискриминацию при трудоустройстве и поступлении в вузы. Честное большинство будет расплачиваться за тех, кто дает повод плохо думать обо всем национальном сообществе.