«Чужая» вера, «чужие» обрядовые практики, «чужие» сакральные предметы всегда подвергались осмыслению и мифологизации. Особенно часто это можно наблюдать в ситуации этнокультурного и этноконфессионального соседства. В регионах со смешанным этноконфессиональным населением восприятие Другого всегда происходит через призму своей культуры и традиций[340]. Как правило, подобные вещи оцениваются в рамках различных этнических стереотипов. Выделяются, переосмысляются и интерпретируются те элементы «чужой» культуры, которые отличаются от «своей» культуры.
Наша статья посвящена народному восприятию и интерпретации элементов еврейской религии и обрядовых практик этническими соседями евреев. Мы будем опираться на материалы, собранные в течение последних двадцати лет в этнографических и фольклорных экспедициях. Эти экспедиции проходили в регионах, где когда-то существовало активное взаимодействие еврейского и нееврейского населения: исторические области Украины (Подолия, Галиция, Закарпатье), Восточная Белоруссия, Литва и Латвия.
Еврейская религия обычно описывается как самая «строгая» и «сильная». При характеристике особенностей молитвы в синагоге информанты отмечают, что евреи очень сильно шумели, пытались перекричать друг друга:
Когда они молятся – гогочат по-своему там. Кто бы что понимал. [Это шумно происходит то есть?] Ну, например, соберется полная хата евреев и… это… будет гоготать, на улице слышно. Слышно было чтоб[341].
Что касается текста молитвы, то, по мнению информантов, евреи что-то «бормотали», «бубнили», «вайкали» и т. п. на своем языке. Обычно воспроизвести тексты еврейских молитв неевреи не могут, но бывают и исключения. Если человек включен в жизнь иноэтничных соседей, он помнит начальные слова молитв, отказываясь в описании от звукоподражания: «Как поют в синагоге: „Борух атоим аденоим“ [напевает]»[342].
Большое внимание уделяется описанию молитвенных принадлежностей евреев: они молятся в специальном головном уборе – «ермолке», «тюбетейке». Информанты отмечают, что на молящихся было покрывало (вероятно, талес[343]): «одевался он в длинную такую черную и белую», «надевает на голову рябую, полосатую – синяя с белой», «балахон рябой надевали»[344].
Особое место занимает описание филактерий (тфилина[345]). По представлениям иноконфессиональных соседей, евреи не отвлекаются во время молитвы. Для этого они используют тфилин, им они себя «связывают» и кладут на лоб специальный предмет, чтобы все мысли были только о Боге и молитве. Обычно название «тфилин» неизвестно. У украинцев этот предмет может называться «коробка», «пакуночка», «кубок», «приказание» или «филон»[346]. В Латгалии (юго-восточная часть Латвии) было зафиксировано название «рог» (русскоязычные информанты) или «rags» (рог – латыш.). Вероятно, такое название восходит к легенде, опубликованной О. Кольбергом (Польша, Краковское воеводство): евреи во время молитвы прикрепляют на лоб «рога», чтобы соответствовать образу и подобию Бога, который явился Моисею с рогами на голове[347]. В Латгалии эту легенду обнаружить не удалось. Но можно предположить, что слово «рог» как обозначение тфилина восходит именно к этому сюжету.
Мезуза[348] в некоторых регионах была сакральным предметом и для нееврейского населения. У украинцев она получила название «приказание». Пергамент из нее с еврейскими буквами широко использовался в различных магических практиках у этнических соседей евреев в Галиции. Например, его поджигали и окуривали человека, который страдал эпилепсией и т. п.[349]
Особой практикой нееврейского населения в районах с хасидскими религиозными общинами было посещение неевреями как живых цадиков[350], так и их могил. Одно из первых упоминаний содержится в материалах белорусского этнографа Н. Я. Никифоровского из Витебской губернии:
Можно отомстить лиходею пожертвованием денег на три еврейские школы. Для этого нужно выйти из дому по-дорожному и, направляясь на юг или на восток, отдавать деньги во встречные школы. Известно, что жиды молятся лишь об уничтожении нежидов; при получении же денежной жертвы они сугубо молятся о том же и скорее проклянут лиходея[351].
Польская исследовательница А. Цала отмечает, что поляки обращались за помощью к раввину в случае споров с евреями. Кроме того, поляки посещали могилы цадиков, оставляли там записки и просили об исцелении от болезней[352]. Существуют и современные практики, связанные с посещением неевреями еврейских культовых мест: могил цадиков, еврейских кладбищ и синагог (в настоящее время это распространено на Буковине, в Молдавии и Подолии, где продолжают существовать еврейские общины, есть синагоги и т. д.; в Галиции, где фактически уже нет еврейского населения, записаны лишь воспоминания о том, как украинцы обращались к цадикам в 1930‐е годы с просьбами о здоровье и т. п.)[353].
Пищевые запреты и предписания, связанные с кашрутом[354], тоже получили свое объяснение. Особое внимание уделяется запрету на употребление свинины. Нами было зафиксировано несколько фольклорных сюжетов, объясняющих данный обычай.
Так, широко распространен в Европе (в том числе и Восточной) сюжет о превращении еврейской женщины в свинью – причина, по которой евреи не едят свинину:
А потому что вот так было: вели Христа на распятие, взяли еврейку с ребенком, посадили под большую корзину, как бывают большие корзины. И сказали: «Если ты Христос, то, значит, отгадай – кто там сидит». А он сказал: «Свинья с поросенком». Подымают, хохочут, подымают корзинку, а там свинья с поросенком. Поэтому им нельзя исть[355].
В Закарпатье встретилась другая легенда, восходящая к евангельскому сюжету об изгнании Иисусом бесов из человека в свиней (Мк 5: 8–16). Она объясняет, почему свинья считается у евреев нечистым животным и ее мясо нельзя употреблять в пищу:
Это же в Писании пишется, даже и в наших книгах, когда-то Иисус сгонял дьявола с людей. Собрались очень много таких бесноватых. И он сгонял с них дьявола, согнал, и чтобы он не убежал, загнал его в свиней. И они считают их грязными животными, и мусульмане считают их грязными животными, вот из‐за того же самого, что в Писании писалось[356].
У старообрядцев Латгалии обнаружен сюжет, который, напротив, объясняет, почему христиане могут есть свинину – свинья спасла Христа:
…Богородицу, когда рожала в Вифлееме, положили в конюшне в ясли, конь открыл Христа, положили к свинке, она зарыла его в мерло, спрятала его, и тогда разрешил нам Господь свинью мясо есть, а им [евреям] нельзя есть[357].
Часть еврейских праздников нашла отражение в фольклоре иноэтничных соседей. В основном представления о них связаны с сельскохозяйственным циклом – еврейские праздники воспринимались как своеобразные маркеры границ сезонов.
Пурим в славянской традиции получил различные наименования: «Гаман», «Гаманово ухо», «Коляда». Наиболее распространенным обозначением Пурима у русских и украинцев, которые жили или живут по соседству с евреями, является «Гаман» («Аман», «Хаман»). Название образовано от имени главного отрицательного героя книги Эстер, с событиями которой связано происхождение праздника. Иногда в славянской традиции Пурим мог называться не Гаманом, а «Гамановым ухом» («Амановым ухом»)[358]. Название обрядового блюда – сладкого печенья треугольной формы, выпекаемого на Пурим, становится своеобразным символом и обозначением праздника. Иногда этот вид печенья получает наименование «гаманы». Праздник и главное обрядовое кушанье получают в славянской традиции одно и то же наименование.
С точки зрения иноэтничных соседей, фигура Амана – центральная в празднике Пурим. Вероятно, это связано с тем, что Аман – одна из важных фигур пуримского обрядового ряженья и один из главных героев пуримских представлений (пуримшпили). Записей со слов славян о том, что евреи в этот день рядились и играли какие-то представления, немного – лишь отдельные упоминания:
<А якой праздник Гамана не помните?> – Не, знаю, шо лише говорили – вони переодягалися, так само, як у нас на Резво (т. е. Рождество)[359].
В материалах из Галиции есть свидетельства, что всех ряженых также называли «гаманами».
От жителей нескольких местечек Подолии записано следующее выражение: «Гаман с Евдохой крутят погоду». Информанты пояснили, что это высказывание означает смену сезонов, непогоду, которая бывает в конце зимы – начале весны:
Амен с Евдохой гуляют. Сперва она начинает гулять отдельно, потом он, потом они вдвоем встречаются и вдвоем гуляют. Потом начинается, вот видите, вроде погода хорошая, потом начинает крутить: снег, дождь[360].
Евдоха – это персонификация праздника св. Евдокии (день православной святой), а Гаман – праздника Пурим. Видимо, здесь имеет место персонификация праздничных дней, характерная для славянской календарной мифологии[361]. В данной паремии любопытна персонификация «чужого» праздника в образе мужчины[362]. Важным является также место праздника в календаре. Пурим, который обычно приходится на конец зимы – начало весны, включается в славянский сельскохозяйственный календарь. С ним связаны приметы о начале весны и о погоде.
В славянской традиции главным еврейским праздником считается Песах. Чаще всего его называют просто Пасха, реже – Песах. В еврейских праздниках внимание народов-соседей привлекает прежде всего обрядовая сторона. Песах не исключение. Наиболее важным моментом этого праздника в инокультурном восприятии являются приготовление евреями ритуального хлеба – мацы и угощение мацой соседей. Неевреи обычно хорошо знают, как выглядит маца, ее рецепт (только из муки, без соли, сахара и яиц), сравнивая еврейские лепешки с пасхальными куличами. При описании мацы обычно отмечают ее внешний вид (тонкая, как бумага, похожа на вафли или блины, а тесто такое же, как для вареников или пельменей):
На Пасху вони пеклі такі тоненькі, маци вони се називали… Таке тоненьке тісто було, як папір[363].
Важный момент в описании праздника – угощение мацой соседей и коллег и ответное угощение пасхой и куличом:
<А вы ели мацу когда-нибудь?> – Да. А как же?! <А вы евреев угощали своей паской?> – А как же?! Мы к ним, они к нам. Они тоже не чурались, и свое, и нашу паску ели[364].
Существовали и запреты на то, чтобы есть «чужое» обрядовое блюдо, хотя отказываться считалось неприличным:
Мне родители говорили: не бери мацу – ее грех кушать. Нам, крестьянам, грех мацу кушать. Но мы, чтобы не обидеть, ее брали[365].
Иногда утверждалось, что мацу можно есть только после христианской Пасхи. Песах – значимая дата в календаре славян по двум причинам: во-первых, он по времени близок к христианской Пасхе, а во-вторых, празднуется весной, в начале земледельческого периода.
Одна из распространенных тем в фольклоре – тема кровавого навета, или рассказы о ритуальных убийствах евреями христиан в целях получения крови[366]. Этот сюжет встречается в «Указателе сказочных и фольклорных сюжетов» С. Томпсона (Мотив Th V 361): «Евреи умерщвляют христианского ребенка, чтобы добыть кровь для своего ритуала (Хью из Линкольна)». Большая часть рассказов, собранных в ходе экспедиций, повествует об использовании евреями христианской крови для приготовления мацы. С этой целью они похищают и убивают детей. В Латгалии и у поляков из Белоруссии, например, были зафиксированы истории, согласно которым еврейские дети от рождения слепы и, чтобы они прозрели, им мажут глаза кровью.
В фольклоре иноэтничных соседей осенние еврейские праздники получают собственные названия, иногда дается перевод: Новый год (ивр. Рош Ха-Шана) или Судный день (ивр. Йом Кипур). Но, например, в Латгалии для Йом Кипура существует устойчивое наименование «Страшная ночь»[367]. В некоторых местах Белоруссии и Литвы встречается название «Босины» (от обычая ходить в этот день без обуви), а в Польше – «Трубки» (от обычая трубить в шофар)[368]. Праздник Суккот получает наименование «Кучки» (Кущи – Кучки), характерное для разных территорий. Иногда весь период осенних праздников носит название «Кучки». На латгальском языке этот праздник может называться «Буденес» – Будки (от обычая строить шалаши) или «žīdu Miķeļi» (еврейские Микели – латыш.), то есть еврейский праздник св. Михаила (в латышской традиции день св. Михаила – праздник сбора урожая, символизирующий окончание сельскохозяйственных работ)[369].
Самыми важными для соседей евреев оказываются погодные приметы, связанные с осенними праздниками. Считается, что в это время погода меняется: часто идут дожди, о чем евреи молятся. Если дождя в эти дни нет, то евреи могут его изобразить. Для этого на крышу шалаша ставится тыква, в ней делаются отверстия, заливается вода, и таким образом имитируется дождь:
Да были праздники, и Пасха была. И кучки какие-то, но что это за обряд, я не понял. Если дождь, в тот день дождь не падал, то они делали что-то вроде шалашей, и там ставили арбуз. В арбузе пробивали дырки, наливали воды туда, чтобы капало. Обычаи такие, чтобы надо, чтобы капало, смывало их грехи…[370]
Кроме того, с осенними праздниками у славян связан ряд сельскохозяйственных примет. В Подолии и Латгалии, например, картофель необходимо выкопать до начала осенних еврейских праздников, иначе он будет червивым. По этой же причине надо успеть засолить капусту[371].
Самый распространенный сюжет, связанный с Судным днем, – рассказ про Хапуна, или еврейского черта, который каждый год похищает одного еврея[372]. В этот день все евреи молятся и боятся, что одного из них ночью ждет смерть:
…Там у них есть эта страшная ночь, я забыла, это, по-моему, осенью, да у них, да, осенью, нет ли октябрь месяц или ноябрь, октябрь, по-моему, это где ихные кучки, и вот там у них в синагоге всегда один исчезает с ихной группы, там уносят. <Кто уносит?> – Там, ай, я не знаю как там у них, есть что, но один из них должен пропадать. <А он знает о том, что пропадет?> – Никто не знает, кто пропадет, они все сходят, заходят туда, это рассказывали прабабушки еще, они когда-то в детстве, там недалеко была синагога, решили пойти подслушать, это же ночью у них это происходит, тогда все кричат: «Ой, ой, ой!» Там они охают, кричат. Все боятся, все собираются, не знают, которого унесут. Ну, там видно более молодежь, которого брали. <А кто это брал, вот это вот?> – Ну там это с ихней религией как-то, там уже было, там уже было предусмотрено[373].
Такое представление широко распространено в Подолии, Галиции, Белоруссии и Латгалии[374].
«Чужие» обряды жизненного цикла менее включены в жизнь этнических соседей, поскольку они, с одной стороны, скрыты от посторонних, а с другой – аналогичны обрядам у других народов. Так, о еврейском родильном обряде рассказывают крайне мало и редко, скупы описания свадебного обряда. Между тем погребальный обряд хорошо известен этническим соседям, не раз наблюдавшим еврейскую похоронную процессию.
Похоронный обряд описывается довольно подробно, при этом акцентируются его отличия от «своего» погребального обряда. Неевреям кажется странным, что покойника хоронят в день смерти, а не на третий день, как принято в большинстве христианских традиций (до похорон гроб с телом должен находиться в доме). Такие «быстрые» похороны воспринимаются негативно, как «не вполне человеческие». Им как бы недостает ритуальных действий. Негативная оценка похорон соотносится с представлением о еврее как не человеке, а «нечистой силе»[375].
Наибольшее внимание наблюдателей привлекают детали, которых нет в традициях других народов: покойника несут либо на носилках, либо в специальном черном ящике, непохожем на гроб, при этом мужчины держат голову покрытой. Для многих регионов стереотипны представления о том, что еврейская похоронная процессия передвигается бегом[376]. Необычна традиция пеленания – заматывания покойного в белое полотно:
Там совсем другой обряд. Там если еврей умирает, то его закатывают в простынь, не знаю, сколько метров, говорят, шестнадцать или восемнадцать метров, полностью закатывают[377].
При этом наблюдатель понимает библейские коннотации этого обычая:
Так обмотывали в полотно, в било полотно, як Иисуса Христа, обмотали его…[378]
Интересно народное объяснение обычая хоронить без гроба:
У нас ховают в труне, в гробе так, а его опускают лицом до земли, опускают его на шнурках и там как поставят его – всё, глиной они, глиной покрывают, труну не робят, ничего. Я везу еврея на подводе, тогда машины не было: «Скажи мне, почему у вас така мода?» А он мне сказал: «Як буде свит, Иисус Христос приде, когда свит воскресати, то жид встане перший». То мне жиды рассказывали[379].
Это объяснение вполне согласуется с еврейскими представлениями о смерти и ожидании Мессии.
Стереотипно представление о том, что евреи хоронят покойника сидя или лицом вниз («…йих не клалы так, йих клали у труни лицем униз»[380]). При этом подчеркивается, что могила обращена на Восток:
То так як гріб був викопаний, то так, знаєте, аби лицем до сходу сонцю. І так його, як він був завітий, то так ногі рівно, то в ту нішу його клали. І так він і засипали. <– Так он там лежал?> – Нєт, сідячи, сідячі, то так ногі рівно, а він так… Там робили такій, знаєте, шоб він там не падав, такі углибленні робив, і там його туда…[381]
В записях из Латгалии и Галиции зафиксирован обычай закрывать глаза умершего черепками. Эта широко распространенная еврейская практика. Интерпретации информантов здесь единичны:
И хоронили евреев сидя и в глаза вставляли черепочки такие из глины… глиняные, чтобы песок не попадал в глаза[382].
…Били горшчик, и на очи клали ци черепки. <А зачем это делали?> – Шоб вин не видев, я знаю… То давна йих традиция, я не знаю… Не можу вам сказаты…[383]
Встречается в Латгалии и представление о том, что еврейку, умершую до свадьбы, необходимо во время обмывания лишить девственности. Для этого якобы нанимали специального человека, который назывался «паскудником»[384]. О. В. Белова цитирует единичную запись такого рода из Подолии, а также приводит однократное упоминание подобного сюжета в Польше в окрестностях Пшемышля[385].
Широко распространено также поверье об опасности колокольного звона во время еврейских похорон. Этот сюжет можно встретить в Подолии, Галиции, Польше и Латгалии[386]. Если во время похоронной процессии звонят колокола, то евреи бросают покойника и разбегаются. Процессия возобновляется, когда колокола перестают звонить:
Я сама видела, як несут его на цвин… а кладбище было на другой улице, куча за ним евреев идут, и якшо зазвонил звон, они клали, они идут, а тут хлопцы были, и мы раз: дзин-дзилинь, дзин-дзилинь, хоп – они поставили, звонит – они не идут, перестал звенеть – они – хап, и понесли на кладбище[387].
Такое представление о страхе перед колокольным звоном соответствует славянским поверьям о демонологических персонажах.
Итак, «чужие» похоронно-поминальные традиции достаточно подробно запечатлены в памяти иноэтничных соседей. Многие из интерпретаций «чужого» обряда совпадают с еврейскими – признак интегрированности славян в жизнь соседей. Вместе с тем встречаются и стереотипные представления, например, о еврейском погребальном обряде. Их следует отнести к сфере мифологии Другого.
Характеризуя представления о евреях и особенностях еврейской жизни, нужно заметить, что они довольно устойчивы. Этнические образы продолжают сохраняться в культурной памяти нееврейского населения даже после того, как этническая группа в силу разных причин (Холокост, массовая миграция и др.) перестает существовать на данной территории.