Болгарская тема с разной степенью интенсивности присутствует в русской литературе с начала ХІХ века до наших дней. Это обусловлено активными культурными и политическими связями между Болгарией и Россией, порождающими множество стереотипов, идеологем и мифологем. Представление о том месте, которое занимает образ Болгарии в творчестве русских поэтов, дает антология «Болгария в русской поэзии»[325].

Опираясь на эту антологию, я ограничусь рамками русской поэзии ХХ века, рассматривая ее только в одном аспекте – концептуализации болгарского языка. Значимость этой концептуализации в поэзии по сравнению с другими дискурсами (политическим, публицистическим и т. д.) объясняется обостренным вниманием автора к языку[326]. Тематизируя отношения поэта и языка, П. Антокольский, например, метафорически связывает язык с дружбой: «Что для поэта дружба – служба / В погранохране языков»[327]. Роль языка очень важна и с точки зрения общения с Другим. Чужестранец, как отмечает Э. Левинас, «остается трансцендентным по отношению к Я. Отношение же Я и Другого осуществляется через язык, через речь, где Самотождественный выходит за собственные пределы»[328].

Тема родства двух народов – магистральная в стихотворениях русских поэтов. Ее интерпретация является поэтическим выражением идеологемы «братская дружба» в социалистической культуре (этому предшествовала мифологизация России-Освободительницы болгарской культурой ХІХ века в период национального Возрождения). Упомянутая тема включает идею близости болгарского и русского языков и, как следствие, представление (ставшее мифом как в болгарской, так и в русской культуре) о ненужности, избыточности перевода[329]. В стихотворении Н. Грибачева «Брат» примером такой близости выступает слово «брат» из семантического поля «родство». Это слово функционирует как семейная метафора в обоих языках: «При встрече русского болгарки / Зовут семейным словом „Брат“» (с. 235). Родство двух языков интерпретирует и Б. Слуцкий, используя другую семейную метафору:

Но примеры близости, которые приводит поэт, свидетельствуют о манипуляции, выраженной в присвоении чужого: «Русские имена у греков / Русские фамилии у болгар». В контексте утверждения коммунистической идеологии востребованными становятся слова «пролетариат» и «коммунизм», которым приписывается русское происхождение:

Идея языковой близости может основываться на словах, отражающих концепты языковой картины мира. В стихотворении А. Недогонова «Слова говорят» ими являются «хлеб» («хляб»), «пушка», «вода», «ура»:

Некоторые примеры в этой интерпретации лингвистически не корректны, что вполне объяснимо: поэтическое «знание» не совпадает с научным. Слово «пушка» по-болгарски означает «ружье» (его использование в тождественном русскому значении – результат интерференции), а слово «ура» заимствовано из русского языка. В соответствии с лингвистическими фактами в концепцию автора вместо слов «пушка» и «ура» можно было бы включить «небе» (небо), «земя» (земля), «дъжд» (дождь), «вятър» (ветер), «сняг» (снег), «дом» и др. Но поэт выбирает «пушка» и «ура», поскольку идея дружбы между народами включена в контекст темы воинской дружбы, чья концептуализация в социалистической культуре содержит идеологему «двойное освобождение».

Близость двух языков может утверждаться через открытие в болгарском древнеславянского семантического пласта, то есть через узнавание истории своего языка в другом языке. В одном из стихотворений Л. Озерова из цикла «Болгарская тетрадь» эксплицирована идея такого узнавания: «Как будто слышу заново / Слышанное давно». Поэт и переводчик болгарской поэзии улавливает в языке болгарских поэтов «слово Бояна»:

Похожий мотив возникает в стихотворении О. Постниковой «Язык Болгарии». Автор открывает «корни славянские» в болгарских словах «летище» («аэропорт»), «риза» («сорочка»), «аз» («я»). Сходство этого стихотворения с текстом Озерова можно воспринимать как сознательную межтекстовую связь – звуки болгарского языка напоминают автору древнерусский литературный памятник «Слово о полку Игореве»:

Вс. Кузнецов тоже утверждает идею близости двух языков на основе обнаруженного в болгарском слове «есен» («осень») древнеславянского корня. Подчеркивая русскость формы «есен», путем ассоциации с фамилией «Есенин» поэт развивает семантическую связь Есенин – осень:

В некоторых стихотворениях интерпретация основывается на случайном корневом сходстве болгарских и русских слов, несмотря на различие грамматических и фонетических форм. Более того, это несовпадение мифологизируется. В стихотворении Р. Казаковой «Болгарские имена» отличие болгарской культуры от русской в области антропонимики приобретает особую, мелодическую привлекательность:

Мифологизация звучания слова, где эстетическая функция берет верх над коммуникативной, – характерное явление при восприятии чужого языка. У Казаковой эта мифологизация становится способом выражения любви к болгарскому языку. Причем автор не останавливается на уровне мелодики, а извлекает семантику имени, сохранившуюся в русских словах с тем же корнем, но выражает ее метафорически. В поэтическом дискурсе, таким образом, взаимодействуют два механизма: акустическое восприятие чужого имени подобно тому, как мы воспринимаем звучание мелодии, и его вторичная семантизация на более высоком – по сравнению с лингвистическим – уровне. В результате значения «румяный», «роса», «свежесть» вписываются в образ рассвета, а значения «буря», «огонь», «стоять» – в образ «силы полуденной». Инаковость болгарского имени отчасти снимается заменой одних звуков (не существующих в русском языке или трудных для произнесения) другими: вместо Лъчезар – Лучезар, вместо Върбинка – Вербинка. Такая замена, позволяющая транскрибировать болгарские имена, делает их этимологию ясной для русского читателя.

Звучание болгарского языка мифологизируется и в стихотворении Г. Прашкевича «Кокиче и момиче»:

Эстетический критерий в оценке болгарского языка сочетается здесь с этическим[330]. Пример – рифмовка болгарских слов «кокиче» и «момиче». Их семантика (в отличие от семантики имен в стихотворении Казаковой) не прозрачна для носителя русского языка:

Установление связи между звучанием слова (план выражения) и его значением (план содержания) – характерная черта поэтического сознания. Хотя подобный механизм используется и в других дискурсах (например, в рекламе), в художественном произведении он включен в концепцию языка как выразителя национальной картины мира. Подход поэта к этой проблеме отличается от подхода ученого в той степени, в какой поэтическая этимология отличается от научной.

Во многих стихотворениях указанной антологии семантика болгарского языка интерпретируется как «сходство в различии», «победа любви над тем, что нас разделяет». Сопоставляя русское «я люблю» с болгарским «аз обичам», П. Антокольский настаивает на преодолении расстояний (пространственных и языковых) любовью:

В стихотворении О. Хлебникова «Выступление в Роженском монастыре» (цикл «Из болгарской тетради») понимание, о котором мечтает поэт, обусловлено исторической памятью. Это связано с образом Шипки как «места памяти»:

Таким образом, понимание вновь достигается на эмоциональном, а не на лингвистическом уровне. Ценность такого понимания подчеркнута тем, что оно противопоставлено банальному и неясному слову, сказанному через микрофон:

Смысл этой интерпретации имплицитно содержит антитезу «подлинность, память – искусственность, риторика». Своей интерпретацией Хлебников преодолевает идеологические клише, характерные для стихотворений многих поэтов, обращавшихся к теме Шипки – символа «братской дружбы».

Помимо исторической памяти, объединяющей народы, понимание между русским гостем и болгарами мотивировано душевной близостью. Идея душевной близости – одна из устойчивых мифологем в интерпретации русскими поэтами болгарской темы. Так, в стихотворении Л. Озерова «„Приятна разходка“ – сказал мне прохожий болгарин…» пожелание «приятна разходка» понятно русскому гостю не столько благодаря прилагательному «приятный», семантически тождественному в обоих языках, сколько экстралингвистическим факторам – жесту, мимике, взгляду:

Подобную интерпретацию встречаем в стихотворении В. Соколова «София» (цикл «Любовь к Болгарии»), где лирический субъект, не зная болгарского языка, испытывает определенные трудности:

Однако возможностям коммуникации помогает близость русского языка болгарам:

Понимание порождает восприятие чужой страны как близкой. Это воплощается в описании cофийского пейзажа. Пуантом такого восприятия становится восклицание: «Какой, к чертям, иностранец / На этих улицах ты!» Устойчивая в стихах русских поэтов идея душевной близости мотивирует желание лирического «я» Соколова выучить болгарский язык: «Простите меня, болгары, / Я выучу ваш язык» (с. 298).

В стихотворении В. Соколова «Самолет, воспоминание» (цикл «Из софийской тетради», с. 315–316) лирический субъект, напротив, выступает в роли переводчика. Поэт превращает в прием знание болгарского языка (многие советские поэты были переводчиками болгарской поэзии). Этот мотив, как и непонимание на вербальном уровне, вписан в центральную в русских стихах о Болгарии тему родства двух народов. В стихотворении разворачивается мотив дома. В самолете из Москвы в Болгарию участники цыганского хора поют романс «Я ехала домой…». Это вызывает вопрос у одного из русских пассажиров: «Чего они поют?.. ‹…› Там, что ли, дом у них?..» Следуют ответ («А ваш вопрос, дружок, / Родной товарищ мой, не более чем грешка») и перевод на русский болгарского слова «грешка» – «ошибка». «Ошибкой» становится здесь представление о Болгарии как о чужой стране: «А я все вспоминал, что все лечу зимой, / Что все лечу домой. Из дома в дом. Из дома». Выражением близости русского и болгарского пространства становится также мотив зимы/снега[331]: «Болгария другим как золотая осень. / А я там все зимой, как у родной избы…»

Различие между двумя языками и его преодоление составляют смысл пятого стихотворения М. Горбунова из цикла «…И с Шипки юными сошли». Это различие зафиксировано на паралингвистическом уровне (известные болгарские жесты, выражающие утверждение/отрицание):

В семантической структуре стихотворения несовпадение паралингвистических знаков возмещает созвучие душевного склада:

Преодоление языкового барьера при помощи языка природы и души находит воплощение в стихотворении Л. Васильевой «Разлука на Витоше». Его основная тема – любовь русской к болгарину:

Эта поэтическая интерпретация любовного языка в метрической форме 5-ст. хорея вызывает ассоциации с есенинской строкой «о любви в словах не говорят» («Я спросил сегодня у менялы…»). Противопоставление невербального языка любви словесному общению восходит к идее о невыразимости чувства (ср.: «Главного я не договорила / и, наверно, не договорю», «Тайну солнца разгадать не в силах, / не хочу напрасно толковать»). Стихотворение Васильевой – один из примеров интерпретации любовного сюжета как частного проявления любви между двумя народами, в результате чего политические идеологемы обретают «человеческое лицо». Интимное чувство здесь возводится в ранг национального. Этот пример особенно интересен с точки зрения противопоставления постмодернистами «большого нарратива» (grand recit), включающего в данном случае официозные тексты социалистической идеологии, и «маленького рассказа» (petit recit).

Концептуализация болгарского языка в стихотворениях русских поэтов, до сих пор остававшаяся вне поля зрения исследователей, является важным дополнением к русскому литературному образу Болгарии. Для поэтического мышления близость языков – весомое доказательство близости двух народов/культур, а отличие болгарского языка от русского получает эстетический и этический смысл. Приезжая на Балканы, русский поэт привозит с собой багаж исторической памяти и многочисленных текстов, определяющих его восприятие, заставляя искать подтверждения образу Болгарии, который сложился в культуре.