В настоящей статье мы рассмотрим вопрос о самоощущении российских немцев в Германии по данным групповых и индивидуальных интервью. Обследование нескольких семей переселенцев началось в 1990‐х годах[289] и продолжается по сей день. Вместе со ставшими близкими нам людьми мы переживали различные события в их жизни: устройство на работу и ее потерю, рождение детей и смерть старших родственников, посещение суда, церкви, детского сада, школы, дни рождения, строительство дома и покупку машины. Все записи велись с разрешения семей.
С момента переезда прошло примерно двадцать пять лет (у кого-то больше, у кого-то меньше). Члены семьи переселялись не сразу: одни хотели окончить школу, другие – создать семью, третьи медлили из‐за болезни родственников. Четверть века спустя мы опросили около сорока человек, интересуясь изменениями в их жизни, самочувствием, планами на будущее, соотношением немецкого и русского языков. Вопросы полуструктурированного интервью касались интеграции в новую жизнь и связей внутри группы российских немцев в Германии. Здесь мы представляем некоторые итоги двух групповых интервью, продолжавшихся в сумме около двадцати часов. Все информанты приехали из Казахстана. По словам одного из них: «Казахстан – это уже другая нация. Там больше получилось, что это наша страна, вы уезжайте. Я больше тендирую на то, что другой националитет [от нем. Nationalität – национальность] там, и поэтому люди оттуда, из Казахстана, вынуждены были уехать. Это шло больше на выселение, я бы так сказала». Другая респондентка замечает: «Мы ведь в России никогда не жили».
Семья Зеннвальд состоит из четырех поколений: прабабушка, бабушка, две дочери (мамы), их мужья и пятеро детей. Мамы – музыканты, у их мужей – технические профессии. Самая старшая дочь окончила университет, двое детей учатся (один на бакалавра, другая на магистра), остальные – школьники.
Семья Штайнер-Ольбрих также представлена четырьмя поколениями: бабушка и дедушка, их дети (две дочери и сын), внуки и правнуки. Мы остановимся на беседе с некоторыми представителями второго и третьего поколений (дочь, ее муж, их дочь и ее муж). Помимо материалов интервью, будут привлекаться и другие источники.
Все информанты отмечают, что за четверть века жизнь в Германии очень изменилась: появилось много новой техники (телевизоры, компьютеры и т. д.), усовершенствовались методы лечения. Увеличилось число пожилых людей. «Все дороже стало, марки были, потом марки перевели в ойро [от нем. Euro – евро], сделали наполовину, а теперь уже дороже, чем было (в марках), больше чем в половину выросло». Теперь другая политика приема иммигрантов: «Уже долго новые русские нету, как будто уже все приехали, уже не встретишь на улице свежих, которые только что приехали». Зато появилось много беженцев. Информанты подчеркивают, что сами они и все члены их семьи работают: «Кто хочет – все работу нашли, а кто не хочет – они ее не могли найти; лежат на диване ждут, что им пойдут с протянутой рукой»; «Зато они знают все законы, откуда выкачать деньги, а мы их не знаем, нам они не нужны».
Мы спрашивали, что было бы, если бы они не приехали в Германию. Почти все отвечали: было бы то же самое с поправкой на изменение жизни вокруг. Стремились бы встать на ноги, рожали бы детей, старались бы дать им образование и обеспечить будущее. Никто не жалеет о годах, проведенных в СССР, и о переезде в Германию. Политика и жизнь в России интересуют больше, чем то, что происходит в Казахстане. Исключение составляют те, кто знает казахский язык (они смотрят и казахское телевидение).
Основная масса живущих в Германии и говорящих порусски – российские немцы (репатрианты, переселенцы, аусзидлеры), другая группа – евреи (так называемые контингентные беженцы), еще меньше русских и представителей других национальностей, говорящих по-русски. Многие утверждают, что русского всегда можно узнать: «Я как посмотрю, сразу могу сказать, кто русак или немец»; «Здесь мы можем сразу узнать, идет русский или немец. Если она расфуфыренная или губки так накрашены, я сразу скажу, ой, это русская девушка сидит там в машине». Потом оказывается, что узнают не русского, а человека из постсоветского пространства. Российские немцы принадлежат к категории постсоветских людей, поэтому проблемы национальной и культурной идентичности для них крайне важны[290].
Там, откуда они переехали, приходилось страдать из‐за своего немецкого происхождения, потому что не все понимали, что немцы, живущие в России, не те, что живут в Германии (во время войны их считали потенциальными врагами). Российские немцы не имели тесных контактов со страной исхода, жили обособленно и не прошли этапов общественного развития, как немцы в Германии, не участвовали в оценке и пересмотре исторических событий. В России они долгое время сохраняли родной язык и культуру[291]. Но с конца 1930‐х годов попали под каток сталинской машины: депортация, трудармия, переселение. По их признанию, национальность не давали забыть. При этом знать немецкий язык не требовалось, наоборот, владение им могло навлечь беду. Вокруг были представители других национальностей, отказавшиеся от своего языка, и общение с ними шло на русском. Переезд перевернул жизнь переселенцев: Германия была не похожа на сказочную страну, встретившее их общество обращало внимание прежде всего на язык, а само оказалось мультикультурным едва ли не в большей степени, чем многонациональное население СССР[292].
Динамика отношения к миру и к самим себе исследуется во множестве работ[293]. Показано, с какими проблемами сталкиваются российские немцы, как происходит их интеграция, почему, например, они находят работу быстрее, чем другие группы иммигрантов[294]. Лингвистическое поведение представлено речевыми практиками обоих языков[295]. Показано, как прежние диалекты адаптируются к местным и немецкому литературному языку, как под его влиянием трансформируется русский язык, в каких ситуациях и в каком объеме происходит переход с одного языка на другой.
Российские немцы нередко используют в качестве обозначения представителей своей группы слово «русаки». Мы неоднократно обращались к этой теме[296]. В 1990‐е годы слово было новым и забавным, в 2000‐е получило широкое распространение, а в 2010‐е утратило коннотации. На вопрос, употребляется ли это слово сегодня, информанты говорили, что, пожалуй, нет. Между тем в их речи то и дело проскакивало слово «русак» как обозначение носителя русского языка. Пишут «русаки» или, реже, «руссаки» (наличие второй буквы «с» связано, по-видимому, с влиянием немецкой орфографии, поскольку одна «с» может озвончаться). Как было показано в наших работах, данный этноним (омонимичный обозначению одного из видов зайца) вызывает неоднозначную реакцию. Одни считают название обидным и даже унизительным, другие относятся к нему с юмором: им нравится, что это не совсем «русский», но как бы обладающий чертами русскости[297]. Есть те, кто полагает, что «русак» – это звучит гордо, и те, кто категорически против смены национальности, даже если это всего лишь необязательное разговорное слово.
Некоторые думают, что «русак» – обозначение страны происхождения («здешние» немцы иногда не различают, из какой страны человек, главное – он говорит по-русски; да и сами российские немцы нередко говорят «у нас в Руслянде», имея в виду Казахстан и другие территории постсоветского пространства). Относительно референтной группы существуют разные мнения: либо это все, которые говорят в Германии по-русски, включая корейцев из Узбекистана и евреев из Украины, либо только молодые российские немцы из Казахстана. Эмоциональная окраска различна: от переживаний из‐за невозможности избавиться от русскости до самоутверждения в качестве смешанной группы с особым смешанным языком – уже не совсем русским, но еще и не правильным немецким. Такой вариант языка может раздражать или, наоборот, казаться естественным, поскольку отражает реальную ситуацию.
На форумах российские немцы говорят о том, что на родине человек считал себя настоящим немцем, думал, что соплеменники (коренные немцы) примут его как своего, но это не случилось. По мнению одного из участников форума, в этом нет ничьей вины: часто так ведут себя по отношению к другим и в России, а для западных немцев даже восточные не такие, как они. Дается совет: немец, сознательно приехавший на землю своих предков, должен стремиться к тому, чтобы в кратчайший срок стать своим. Однако есть те, кто не хочет отказываться от прошлой жизни: «Зачем обязательно копировать немцев во всем? Я есть тот, кто я есть». Можно соблюдать все «их» правила, «но почему я должен лезть из кожи вон, чтобы стать как они? Мне не интересны их праздники, их традиции, их анекдоты и т. д. Я не хочу больше быть как они – я хочу быть самим собой». Приехавшие из бывшего СССР, откуда бы они ни были, близки друг другу и останутся такими, а с местными, как и с любыми иностранцами, такого не будет. Раньше, в Советском Союзе, «казахи, киргизы, узбеки… всех русских (украинцев, белорусов) называли „русак“». Сегодня трудно найти замену слову русскоязычный, разве что свой и наш или руслансдойче (было бы правильно говорить Russlanddeutsche, но свой вариант сохраняется и четверть века спустя после переезда).
Распространены шутки о том, какими видят себя российские немцы, как они переживают свою инаковость[298]. Сейчас времена изменились, и тот факт, что русскоязычные жители Германии, которые смотрят российское телевидение, вышли в начале 2016 года на защиту исчезнувшей, а потом найденной девочки Лизы, показывает, что объединяющие мотивы достаточно сильны.
Сегодня в Германии все знают телешоу Хелене Фишер («русаки» по-свойски называют ее Ленкой), родившейся в 1984 году в Красноярске (ее семья эмигрировала в Западную Германию в 1988 году). Она училась во Франкфурте-наМайне и стала образцом для молодого поколения российских немцев: звезда эстрады демонстрирует, чего можно добиться в деле, которое любишь. О ней говорят: «Она шлягер подняла»; «У нее немецкие народные песни, но у нее еще и, как у Киркорова, вот такое шоу большое. У нее и Pop-Musik, у нее все это смешано»; «Она очень знаменитая, на нее билеты не купишь, она поет на английском и на немецком»; «Она очень красивая, пластичная, она может по залу – она поет и на чем-то летит, у нее балет, она переворачивается, кувыркается, она очень артистичная».
Со слов одного из информантов (транскрипция отдельных немецких слов приводится в соответствии с произношением либо латиницей, либо кириллицей. – К. М., Е. П.): «Тут недавно была передача, как энтвикелюются [от нем. sich entwickeln – развиваться], как приехали сюда аусзидлеры [от нем. Aussiedler – переселенец] и как они здесь обосновались. Показывали семью, которая приехала с Поволжья. Он там был врачом – он здесь стал главврачом, в какой-то клинике, его дети тоже выучились, стали врачами, они купили дом и себе, и детям, успели построить за эти какие-то двадцать лет, и по них видно было, что они счастливые были. Приводился пример – 80 % аусзидлеров, которые приехали сюда, они через год пошли работать, никто не пытался сидеть на каких-то этих арбайтслозе [от нем. Arbeitslosengeld – пособие по безработице], soziale Hilfe [нем. социальная помощь], как это здесь называется, денежки эти можно получить, ну стремились как-то сразу найти работу и развиваться, побольше детей, натюрлих [от нем. Natürlich – конечно]. Вот, возьмите наше поколение, очень редко кого увидишь, у кого один ребенок, это мало. Большинство имеют двоих-троих. А вот что с нашими детьми будет – это интересный вопрос. Они уже деньги считают по-другому. Нас если деньги интересовали, только чтобы наше родство будущее передавалось, иметь двоих-троих детей, а денег когда-то, может, и не хватало. Наши дети уже по-другому смотрят на это, из‐за образования они хотят быть без детей пока, чтобы стать твердо на ноги, потом у них когда-то появится мысль, что надо doch [нем. всё же] продолжать род дальше, иметь детей, выходить замуж, мы им это пытаемся втолковать, а нам это будет в радость. А это уже будет, как они сами решат, но из них пока никто не сказал найн [от нем. Nein – нет]».
Информанты подчеркивают, что русаки живут лучше немцев, потому что стремятся к красоте и гармонии, могут смотреть и российское телевидение, и немецкое. Им кажется, что существование в двух культурах делает жизнь богаче. Сегодня, когда в Казахстане условия жизни улучшились, трудно объяснить, почему они уехали: хотели увидеть родину предков, почувствовать себя немцами среди немцев, окунуться в другую жизнь. Жалко было оставленного дома, хозяйства, животных: «Как я всегда говорила, у меня немного денег в кошельке, но всегда есть. Тот же уровень жизни и здесь – я считаю, что мои дети имеют здесь больше. Пусть тоже средний, но он выше, чем там был средний; здесь семейное положение как-то по-другому; здесь намного больше льготы детей иметь, чем в России там или где-то».
На вопрос, осталось ли в их жизни что-то русское, информанты прежде всего отвечают, что это – еда: «Кушать, да, что кушать готовим по-русски». Однако каждый год стараются попробовать что-то новое, разнообразить кулинарные привычки, ввести в обиход новые продукты. Все подчеркивают такие черты характера, как гостеприимство, широта души, открытость, готовность помочь. Эти свойства настолько ценны и важны, что они отказываются принять немецкие скаредность, расчетливость, скопидомство (тут же приводятся примеры немцев, которые отличаются «в лучшую сторону»; при этом оказывается, что они из бывшей ГДР и знают русский):
«Да, что мы открытые такие, что если кто-то к тебе пришел в дом, ты человеку предложишь покушать, попить, да, это осталось, останется, и это отойдет к моей дочери или сыну, вот это гостеприимство, и помощь, вот если кому-то нужна помощь, я брошу все, я поеду и помогу.
Это характер.
Да, и дети, если мне нужна помощь, они приедут. Если у тети в доме ремонт, соберемся и поедем этот ремонт делать, если мне нужна помощь, значит, ко мне приедут, вот это вот русское, я ни с чем не сравню. Вот я два пальца вверху подыму и скажу, что это зупер [от нем. super – отлично], что это есть вообще. Вот это осталося, и я горжусь тем, что это осталося, что я сохранила что-то русское в себе».
Есть и другие параметры для сравнения: «Одни ловят рыбу на червяка, а другие – на тесто. Русские сразу подсекают, а немцы дают погулять на удочке; немцы пиво любят пить, а русаки водку. Русские люди в Германии стали меньше пить водку, больше вино, зект [шампанское]. Тут говорят: если что на пол упало – тут выкидывают; мы уже просто привыкли к супу, и суп уже должен быть суп, а не каша; Eintopf [густой суп] они столько любят, мы это не можем есть. Можно его сделать по рецепту, но ты его так не сделаешь, как его немцы делают».
Многие русские курят, а в Германии это почти никто не делает. По-особому отмечают рождение ребенка: отец выпивает с друзьями, а также вешает на веревочку около квартиры или дома детские вещи.
Совершенно иначе выглядят кладбища: в Германии на могилы ставят простые камни, захоронения посещают часто, а занимаются ими мало; в России загораживают забором, ставят скамейки, приходят в определенные дни.
Совсем другие, с точки зрения российских немцев, их дети: более воспитанные и образованные. Родители стараются, чтобы они много занимались. Дети посещают русские елки, спектакли, ходят к русскому музыкальному учителю, на русский балет; много времени проводят в семье, а у их друзей, как правило, русские корни.
Что касается языка, то в первое время иммигрантам было очень трудно. По их словам, когда они приехали, не знали немецкого; хотелось, чтобы дети быстрее его освоили. И хотя старались не потерять связь с русской культурой, их русский язык ухудшился. Позже, когда сформировался материальный базис, они подумали: «А ведь русский язык тоже прекрасен, и забыть его можно так быстро». Опыт свидетельствует, что старшие дети стали забывать русскую речь, больше общаться на немецком языке. Кроме того, все дети разные. Вначале, отмечает информантка, был страх. Приехали с нулевыми знаниями языка. Дочери Елене было сложно, так как она сразу пошла в школу, «и вот она приходила со слезами домой и говорила, мама, я здесь как баран, поедем опять домой». Муж тоже говорил, что уедет, но все-таки не уехал. Потом оказалось, что дети говорят по-немецки и по-русски уже не хотят. Сами тоже стали говорить на ломаном немецком. Когда родились младшие, «уже не было страха, мы уже стояли здесь на ногах». Но так складывалось не у всех: те, кто оказался в немецкой деревне, в которой никто не говорил порусски, полностью перешли на немецкий. А есть примеры, когда переселенец существует только в русском кругу, хотя остальные члены его семьи могут интегрироваться и овладеть немецким на высоком уровне. Есть русские, переехавшие в Германию, которые живут здесь с русскими именем и фамилией, прекрасно говорят по-немецки, делают карьеру. Информант приводит пример такой двуязычной среды:
«Если взять Билефельд, туда, в ту сторону, где нашего брата еще больше, у них там уже все упаковано, там больше русских, чем немцев, так говорим, да, вот как раз к этому, что дети общаются, что я сказал, с кем поведешься, от того и наберешься, вот в ихней стороне, допустим, есть у нас сестры-братья, которые ээ ну чуть младше, на два-три кузены альзо [нем. так что] двоюродные, они младше на два – на три года, но они, ихний круг общения был с русским. Они выросли в большом русском лагере, они остались все в этой школе, где они всей компанией дружили, если ты к ним счас приедешь домой, они будут с тобой разговаривать только чисто на русском, на немецком, немецкий они тоже знают, они все выучились, прекрасно работают, везде, лучше нас знают, чем мы, у них русский там больше развит, чем здесь, потому что их больше, у них общины больше, они общиной больше жили, понимаете? Если мы старались в свое время быстрее из этого лагеря уехать, побыстрее в квартиру, значит, чем предписанные нам эти три года в лагере жить, мы их сократили на полтора года, и уже с этой общиной мы потерялись. А они там – как они жили, так и дети росли, так они и до сих пор общаются все вместе, и вот у них так как-то у них даже там вот эти русские магазины большие образовались быстрее, быстрее, чем вот здесь вот. Вот эти же „Микс-Макс“, которые вот здесь же в Билефельде, говорю, поставили, здесь было может быть, ну 200–300 человек того времени в Бёблингене здесь жило 300–200 человек, то ему, может, это мало было, он клюнул и сразу там все открыл. А потом оттуда сюда опять перебрался».
Сохранять русский язык, говорить по-русски кажется абсолютно естественным:
«Нет, мы не можем сказать, что мы на 100 % немцы, да, мы, может быть, в крови немцы, но мы все равно рождены в той стране и мы знаем русский язык, и мы его любим, русский язык.
Все равно же мы не можем забыть совсем русский, ну как.
Мы с друзьями – мы же не можем разговаривать понемецки, мы говорим по-русски. Это было бы нам легче, какую-то шутку сказать на русском или какую-то пословицу на русском.
Мы же там прожили дольше, чем здесь, это все равно проще.
Как мы можем совсем отказаться от этого».
Почти все считают, что знать много языков – полезно («пусть он казацкий, узбецкий, грузинский, китайский – не важно, чем больше человек знает, тем лучше»), но как этого добиться, знают не все. С одной стороны, малыши проявляют интерес к русской музыке, традициям, встречам, праздникам; с другой – они слышат все, что происходит вокруг на русском, и впитывают это; с третьей – в семьях уже больше говорят по-немецки, чем по-русски; с четвертой – дети нередко стесняются того, что они не такие, как все, и нужно через многое пройти, чтобы осознать, кто ты такой и какая от этого польза.
«И дети, я думаю, это знают, они просто когда в школу ходят, они не хочат этого показывать, ну вот, ты русский, ты русский. А потом, когда они повзрослеют, они немножко умней будут и будут думать: ой, вообще-то хорошо, что я могу по-русски. Когда они дети, они это больше прячут. Вот от тети Марины, возьми, от твоей сестры, Дéвид, он ни одно слово, они еще больше, чем мы по-русски говорим, они с ним только по-русски, он никогда, ему сейчас 15 лет, 14, он русский язык в школе даже взял. Он никогда слово русский не говорил. А сейчас интересует, а сейчас по-русски болтает – ого! Он так хорошо разговаривает, об нем это никто не думал, что он когда-нибудь так хорошо будет разговаривать, русское слово в рот возьмет».
В целом нет ностальгии по русской культуре: «Я думаю, люди не скучают, потому что они свою культуру делают, это уже не русская, не немецкая, а своя».
Из окружающей культуры усвоено новое отношение к религии: соблюдение обрядов, посещение церкви. Другая важная черта – планирование жизни (на день, неделю, год вперед). Существование без долгосрочного плана кажется невозможным. Хаотичность жизни, неумение распоряжаться своим временем и нежелание считаться с чужим неприемлемы в бывших друзьях, оставшихся на родине.
Русские магазины существуют не только потому, что продукты в них дешевле, а из‐за разницы вкусов: «Если местным немцам рыбу предложишь русскую, не каждый ее будет кушать, потому что она пахнет». То же со сметаной (русская слишком жирная) и подсолнечным маслом (с запахом, а здесь обычно рапсовое и дезодорированное). Нет тоски по оставшимся в прошлом продуктам, потому что все они, причем каждый сорт в нескольких вариантах, производятся в Германии.
Некоторые прежние привычки со временем изменились: раньше выезжали большой группой за город на скотобойню и покупали свежее мясо в больших количествах, затем его замораживали. Сейчас покупают мясо за углом у мясника, выбирая те куски, которые нравятся. Запасаются только на праздники, потому что магазины в эти дни закрыты, а гостей ожидается много. Кроме того, употребление мяса сократилось, некоторые дети стали вегетарианцами.
Спор вызвал следующий пример: «Да еще вот разница, я считаю, мышление, немецкое и русское. Мы познакомились как-то на Мальорке с одной парой, которая были с Москвы, и она тоже говорит, и она мне говорит: да, у вас в Германии можно прийти в гости, только если ты запланировал, ты не можешь просто так спонтанно прийти, ты не можешь после восьми, уже звонить некрасиво, а если у меня соль кончилась в 10 часов и мне посолить нечем, я пойду к соседке на площадке и позвоню и скажу: соль, дай мне соль. А я говорю: а если ко мне эта соседка позвонит, я ее убью, я потому что уже отдыхаю, и я не хочу, чтобы ко мне пришли, и мне стыдно будет к тебе пойти и спросить, потому что я тебе мешаю, потому что вдруг ты отдыхаешь. Ну и что? А мне нужна соль. А я говорю: как ну и что? Она говорит: вот я уже вижу, что вы по-другому мыслите».
Далее говорилось об игре на аккордеоне по ночам и пении от души в праздники. Высказывались сомнения в том, что это – невоспитанность, эгоизм, бескультурье и неуважение к соседям. Возможно, таковы признаки менталитета. Пришли к выводу, что бестактность может проявиться повсюду, как и уважение к людям. Заметим, что эти примеры кочуют из истории в историю в качестве стереотипов.
Интересна вариативность названий еды. Рождественское печенье Plätzchen не имело специального названия, хотя было усвоено в Германии. Споры возникли, когда обсуждалось: чак-чак – казахское или татарское блюдо? Разногласия вызвали «щи» и «борщ», поскольку могут относиться к одним и тем же блюдам. Путаются «паски» и «куличи», «штруделем» называют блюдо, вывезенное в Казахстан из Крыма, похожее при этом на бешбармак: «Вот что еще сохранилось, называется немецким словом, но откуда взялось – никто не знает. Наши омы [от нем. Oma – бабушка] делают штрудли. Здесь у них есть штрудель, aber das ist Apfelstrudel [но это яблочный штрудель]. Это вот в Bäckerei [булочная-пекарня], там вот штрудель, он может разрезанный быть, там тесто слоеное тоже… а наши делают в казане, мясо, картошка, тушится, потом туда закладываются такие маленькие закатанные колбаски, это называется штрудли. Это тесто слоеное, с маслом, закатывают в такую большую ролик, потом его режешь, масло почему – потому что если его не будет, будут клецки. Оно должно вариться, лежать на картошке, на мясе, чуть-чуть воды чтобы было снизу, ни в коем случае чтобы водой не залило, оно должно быть пропаренное. Это вот привезли оттуда, с Крыма, они привезли в Казахстан, делали в Казахстане, а с Казахстана это приехало сюда. Вот если ты сейчас спросишь Russlandsdeutsche, Strudle, fast jeder weisst das. Wenn du fragsht, mm also [российских немцев, штрудле, почти каждый это знает. Когда мы спросишь мм таким образом] если ты спросишь местных, да, они знают само слово, но что такое – понятия не имеют. Показал на работе, вот, пожалуйста, des ist unsere deutsche russische deutsche Gericht [это наше немецкое русское немецкое блюдо]. Каждому дал попробовать, jeder war begeistert, aber [каждый был в восторге, но] они этого не знают».
Мы подробно обсуждали, какие праздники отмечаются в семьях («с фамилией», то есть с семьей, от нем. Familie – семья). У всех Рождество стало семейным и более значимым праздником, а Новый год (Сильвестр) – встречей с друзьями в большой компании (снимается зал, где звучит живая музыка). «Ну, если совместные браки, немцы там тоже есть, ну нормальные, Deutsche, ну, не русские (еще один вариант обозначения местных немцев). Без салата оливье даже Нового года не бывает». Вспоминая, как этот праздник отмечался в Советском Союзе, респонденты говорили: «Я помню, мы приходили к бабушке на Рождество, и она нам давала подарки. Она нам готовила пакеты»; «А раньше не отмечали. В России когда жили, в Русланд». Другая информантка рассказывает, что на Урале после войны еще боялись отмечать Рождественский вечер, всё делали за закрытыми окнами, обязательно ставили елочку, приглашали друзей (русские приходили на немецкое Рождество к немцам, а немцы на русское Рождество к русским). Подарки дарили на Новый год. Мама всегда делала дрожжевое тесто и пекла ватрушки, пирог с зáтирками или с маком, обязательно были куриный суп, курица, крупно нарезанная, жаренная в масле картошка, «кораблики», варился Nudel [лапша]-суп. «С нами долго жила мама мужа, и она к этому придерживалась. Мои родители всегда приходили к нам на Рождество». Было известно, что нужно зажигать четыре свечи, но не знали, как их украшать, как делать адвентский венок, когда именно зажигать свечи (каждое из воскресений Адвента прибавляется по одной свече).
«Птицу всегда делали, чем-нибудь ее наполняешь, так интересно, потом открываешь.
Каша гречневая, в этом году была наполнена, и сливами. Да, с черносливом.
Иногда мы делали с рисом, иногда с картошкой, и яблоко там было.
Местные немцы делают дичь, так сказать. Гречневую кашу они, правда, не знают. Они набивают ее там картошкой, яблоками, кто чем…»
В католических областях предпочитают рыбу, 24 декабря – еще пост, католики могут есть мясо только в первый день Рождества. 25 декабря в протестантских семьях готовят картофельный салат и колбаски, но российские немцы обычно едят утку или гуся 24 декабря.
Женский день празднуют среди русскоязычных, дарят цветы (местные немцы про этот день почти не знают). «Девушки стараются нам опять напомнить, что сегодня ты варишь, ты убираешь и все это, как это у нас в Казахстане было или в России, как еще при СССР было». Отмечают также День матери, в меньшей степени – День отца. Некоторые продолжают отмечать День военно-морского флота.
Интересно отношение к 9 Мая. По телевизору видят парад, но не знают, как к этому относиться, ведь они в Германии, которая войну проиграла. «Это праздником и нельзя назвать, если Германия потеряла войну». В Европе отмечается 8 Мая – День Европы, но в целом это чуждое явление. Для немцев, по мнению респондентов, война давно закончилась: «Ты уже отвыкаешь от этого, ты с этим не живешь. Не думаешь. Тебя это меньше интересует, меньше касается. Ты живешь сейчас в другой стране, здесь свои правила, свои законы, и свои порядки, и свои проблемы, их уже больше надо соблюдать, но не надо, конечно, забывать старую жизнь, ту жизнь».
Интервью показали, что современные российские праздники информантам незнакомы, но и традиции немецких праздников не всегда известны (в обоих случаях нужны были наши комментарии). Вот почему публикации, посвященные традициям[299], пожалуй, выдают желаемое за действительное, но, возможно, где-то праздники имели большее значение или отмечались серьезнее.
Из того, что предлагает современная российская культура, востребованы сериалы и популярная музыка. Иногда по рекомендации смотрят фильмы, некоторые читают русские книги. Тех, кто интересуется историей и расширяет свой кругозор, немного. В основном смотрят старые советские фильмы, которые ближе и понятнее новых, любят КВН. К новостям относятся очень болезненно, переживают, тем более что немецкие, украинские, казахстанские и российские журналисты трактуют одни и те же события по-разному. Молодым людям трудно воспринимать серьезные передачи на русском языке, читают они по-русски с трудом, поэтому удовольствия от чтения не получают.
Старшее поколение интересуется историей, например Наполеоновскими войнами, российскими немцами, а также домом Романовых: «Или вот мы ходили на выставку Das Reich des Zaren [Царская империя], у нас была такая выставка, о судьбе Романовых, о семье Романовых, и вот эта книга мне очень интересна, она есть у меня, и потом вот столетие, связь Баден-Вюртемберг с Россией. Она написана половина на русском, половина на немецком. Очень интересная историческая книга. Потому что мы живем на земле Баден-Вюртемберг».
Вместе с тем чтение на немецком тоже может вызвать проблемы: «Я все равно вот так не могу досконально художественную немецкую литературу, я не совсем понимаю, я не могу совсем правильно понять, поэтому мне неинтересно все становится. В газете более понятно, потому что ты знаешь, какие сейчас темы, какие новости, вот про что сейчас говорится. А в романах встречается очень много слов, которые незнакомы, не встречаются в обыденной нашей жизни. Муж читает и говорит: оказывается, столько много слов красивых, aber [но] они встречаются только в романах. Да, к сожалению, мы не всё используем в нашей обиходной речи».
В начале 1990‐х немецкое общество рассчитывало увидеть в переселенцах людей, говорящих по-немецки или, по крайней мере, способных быстро выучить язык. Однако людям, прошедшим через суровые испытания, трудно было в немолодом возрасте адаптироваться к новой жизни. Возможно, поиск идентичности характерен в первую очередь либо для кризисных жизненных периодов (например, подросткового возраста), либо для первого этапа переезда, когда устойчивых контактов со средой еще нет. Быть Другим не всегда означает страдать: многое зависит от того, с кем себя сравнивать. Даже если в глазах коренного населения эти люди сохраняют свою странную русскость, они в целом ее не афишируют. Некоторые поддерживают ее больше, чем другие, в зависимости от обстоятельств.
Итак, реальность, представленная на форумах и в исследованиях, не во всем совпадает с той, которую мы увидели в работе с информантами. В целом поколение инициаторов переезда далеко от научной и общественно-политической проблематики, но активно участвует в немецкой жизни. Нам кажется, что эти люди вполне интегрировались (учатся, работают, платят налоги, принимают решения). Их дети – иное поколение, и порой вспыхивающий интерес к русскости не дает оснований полагать, что со временем он перерастет в глубокое знание российской истории и культуры. Этому препятствует казахстанское происхождение, а русская культура давно стала мировым явлением, и доступ к ней возможен не только через язык. Вместе с тем практическое владение русским языком и ориентированность в повседневной культуре открывают определенные перспективы. Некоторых информантов уже приглашали к сотрудничеству с Россией, в которой они раньше никогда не бывали, и им это было очень интересно. Знание русского языка в такой ситуации, по их мнению, быстро улучшается.
Для переселенцев важно, чтобы все постсоветское пространство процветало. Но это их уже не очень волнует. Привязанность к прошлому связана с романтизацией прежней жизни, в которой многое преодолевалось с трудом. Эти люди уязвимы и осторожны, их дети свободнее, но им тоже есть что терять. Главные установки информантов – гордость за свои достижения и стремление поддержать семью. Прочные и разветвленные семейные узы, как многократно подчеркивалось, отличают их от местных немцев, придают им силу и уверенность, служат защитой. Приходящие в семью зятья и невестки из коренного населения («бионемцы» – как принято их сейчас называть) обычно не возражают против таких контактов и сами с удовольствием погружаются в семейную атмосферу с ее радушием и гостеприимством. По словам информантов, они не возражают против двуязычного воспитания будущих детей.
Подводя итоги, можно сказать, что эта группа – Другие и в местах, откуда они прибыли, и там, куда они приехали. Эту непохожесть можно игнорировать, а можно пытаться сохранять.