Материалом для данной статьи послужил русский эмигрантский журнал «Бух!», выходивший в Белграде с января 1930 года по январь 1936 года. Журнал, имевший представительства в Бельгии, Греции, Латвии и Франции, выпускали молодые, полные энтузиазма люди – Борис Ганусовский, Николай Февр, Георгий Герасимов (Савулькин). «Бух!» публиковал фельетоны об эмигранте-обывателе (серия о студенте Пете Абрикосове, об эмигранте Кнопикове, или Примиренцеве).

Рассмотрение сатирического журнала как единого текста, чьи культурные коды актуальны для всей русской эмиграции и для югославской в частности, позволяет приблизиться к пониманию текста повседневности русских эмигрантов первой волны. Данный текст, подвергаясь мифологизации, создавал оппозиционные пары – деление на «своих» и «чужих», которые можно представить в виде нескольких групп:

1. Эмигранты – местное население («свои мы – чужие они»).

2. Социальное расслоение среди эмигрантов («свои – свои чужие»).

3. Идеологическое расслоение («свои – свои чужие»).

4. Поколенческое расслоение («свои мы – свои чужие»).

Рассмотрим эти группы.

Нельзя утверждать, что в Югославии, в целом дружелюбно настроенной к России, не было трений между местным населением и эмиграцией. Так, в 1932 году в газете Jugoslovenska politika публицист Д. Павичевич противопоставил роскошь русских прозябанию югославов. На это, в частности, указывают заголовки его статей: «Русские наслаждаются – наши голодают», «Русские нас давят», «Русские взбесились»[239]. Позже, в 1936 году, сербское государственное радио выпустило в эфир цикл передач «Сережа» – язвительные зарисовки о русских в Югославии.

В феврале 1937 года ряд сербских деятелей культуры выступили с осуждением этих радиопрограмм:

Мы, сербы, в своем же доме позволяем себе оскорблять русских, – тех русских, которые в европейскую войну защищали Белград и погибли на Салоникском фронте… Но, не говоря уже о мертвых, просто недостойно для сербов оскорблять тех братьев русских, которые теперь в беде, потеряв свою родину, мучаются и страдают по всему свету… Есть две нации без отечества: это – русские и евреи. Однако почему-то нападают только на русских[240].

В радиопередачах (они сохранились в виде буклетов) обсуждались культурные различия русских и сербов. Сербам были непонятны некоторые русские обычаи (например, Масленица или ночная ресторанная жизнь). Их уязвляла гордость русских эмигрантов, которые восхищались красотами прошлой жизни, давая местному населению понять, что судьба забросила их на задворки Европы.

И все-таки подобные случаи – редкость. Более того, для русских сербы пошли на уступки. Несмотря на то что с 1921 года действовал запрет на трудоустройство иностранцев в ущерб своим кандидатам, в 1922 году Министерский совет уравнял в правах русских специалистов с их югославскими коллегами. И хотя в 1925 году был выработан новый свод инструкций, ограничивавший права иностранцев на получение работы, эти положения фактически не применялись к русским. Они всегда считались «своими»: разницы между гражданами королевства и русскими изгнанниками не было[241].

Трения между русскими эмигрантами и местным населением имели место в 1930‐е годы после гибели в Марселе короля Александра Первого Карагеоргиевича, поддерживавшего русскую эмиграцию. В письме В. Н. Штрандтмана от 1 сентября 1936 года принцу-регенту Павлу Югославскому читаем:

…Министерство внутренних дел, за весьма редкими исключениями, отказывается принимать эмигрантов в югославское подданство, что лишает их права искать себе заработок даже на иностранных предприятиях, которым предлагается оказывать строгое предпочтение национальным рабочим. ‹…› Уже сейчас имеются весьма тяжелые случаи: например, отказ принимать на работу русских только потому, что они русские… Число погибающих русских, умирающих вследствие острого недоедания, с каждым днем увеличивается, и зачастую имеются случаи, когда люди доходят до полного отчаяния[242].

Как видим, подобные явления имеют социально-политические причины. Что же касается интеграции в иную культурную среду и выработки новых маркеров идентичности, то для русских беженцев в Югославии это не было проблемой. Они могли создавать свои общины и жить в рамках привычного поля самоидентификации:

В Белграде можно не только свободно обходиться русским языком, но и иметь полную возможность жить в атмосфере «русскости». Русские врачи всех специальностей, профессора Ф. В. Вербицкий, А. И. Игнатовский, Лапинский, Н. В. Краинский и др.

Нет государственного учреждения, в котором не служили бы на различных должностях русские. Даже в Министерстве Иностранных Дел много лет уже служат б. русские дипломаты: А. М. Петряев, А. К. Беляев, М. Н. Чекмарев, П. И. Извольский, П. П. Сергиев…[243]

В воспоминаниях Н. Рощина читаем:

Вот мы и тут. Но какой же это запад, когда город называется Београд – Белый Город, и главное здание на главной его площади, высокий и кораблеобразный дом с башенками и шпилями называется «Москва», и король – в прошлом русский школьник? И на вывесках русские буквы, но слагают они слова непривычные глазу, как в Киеве во времена гетманщины, только без той кокетливо-самодовольной наглости.

Освоились скоро. В самом деле, что за трудности, когда нож по-сербски называется – нож, вилка – вилюшка, человек – човек, женщина – жено? Стоит только настроить язык на школьный церковно-славянский лад, и все пойдет, как по маслу. А сколько кругом русского! Хотя бы вот те же самые вывески над темноватыми входами «кафан», где дремлет в высоких бочках густое, крепкое вино. Каждое торговое предприятие имеет свой покровительственно-именной девиз. Вот «код генерала Скобелева», вот «код белог Цара», вот «код веселог руса», и сам я видел вывеску в маленьком городке «код Петра Степановича, киевского помещика»…

А там и пошло. Эшелон за эшелоном – десять, двадцать, тридцать тысяч русских, прожженных огнем гражданской войны… И вот уже – свои газеты, комитеты, канцелярии и, конечно, бесконечное множество «Рюриков», «Варягов» и «Асторий» с русскими балалаечниками с самоваром на стойке, с ленивыми варениками и сибирскими пельменями. И за бумажки, еще вчера ничего не стоившие, летевшие по ветру, устилавшие пароходную палубу, сегодня дают полновесные, полные динары, и после миллионов за взятую с боя котлету из собачьего мяса, за ржавую селедку, коробку спичек – витрины, ломившиеся от всяческого давно забытого добра, и мирный добрый басок: «Пожалуйте, братушкам скидка, а нет – и в долг поверим…»[244]

Эта атмосфера поддерживалась и решениями югославского правительства, которое в 1928 году совместно с Комиссией по делам русских беженцев создает Русский культурный комитет (РКК). Его цель – формировать такие институты для жизнедеятельности русских эмигрантов, «без которых особенно русский интеллигентный человек считает себя вычеркнутым из культурной жизни – науки, литературы и искусства…»[245]

И хотя на бытовом уровне трудности, вызванные особенностями расселения эмигрантов и их персональными судьбами, были неизбежны, разница между местным населением и русскими не воспринималась как болезненная и непреодолимая.

Так, в русском сатирическом журнале «Бух!» мы не найдем ни одной статьи, в которой жизнь русского эмигранта противопоставлялась бы жизни местного населения. Русские авторы не только включали в свои публикации сербскую лексику, но и печатали произведения югославских писателей. Особый интерес представляют рассказы В. Брандима «Серб о русских» (1931. № 4) и «Како су Руси освоjили Београд» (Как русские оккупировали Белград. 1934. № 21). Присутствие русских в Белграде осмыслялось как нашествие, но в позитивном ключе. Русские описываются иронично и в то же время с любовью. Югославия именуется Королевством Сербов, Хорватов, Словенцев и Русских беженцев:

Что нам дали русские? Русский балет, русский салат, русскую балалайку, русские портсигары из русской платины, русских аристократов, русские иконы и обычай целовать руку женщинам.

Что русские взяли от нас? Ракию, умение ругаться, гражданскую службу с кое-какой зарплатой, а те, кто женился на наших девушках, – еще и приданое (1931. № 4).

Отмечая многочисленность русских в королевстве, Брандим нисколько не удручен этим обстоятельством:

…Когда-то я хотел уехать в Россию и пожить немного среди русских. Сейчас в этом нет никакой необходимости. Утром газету мне приносит русский. После него появляется молочник – русский. В магазине я масло и яйца покупаю у русских. Сигареты в киоске мне продает русский. В трамвае слушаю русскую речь. В канцелярии весь персонал подчиняется только нашей дактилографистке – русской. Ем русский салат на ужин в ресторане «Русская Лира», слушая русские балалайки и русские песни. Обслуживает меня официант русский. Пью русскую водку и напиваюсь как русский, и домой меня возит шофер, опять же русский (1934. № 21).

Что касается социального, идеологического и поколенческого расслоения внутри эмигрантской среды, то оно возникает между группами, которые воспринимаются как «свои – свои чужие».

В сатирической литературе восприятие «своих чужих» резче, чем в мемуаристике, но особенно остро оно проявилось среди русской эмиграции в Югославии. Один из примеров – стихотворение Н. Я. Агнивцева «Хождение по мукам»:

1

2

3

* * *

Скандальная направленность авторов «Бух!» в сочетании с талантом не щадила ни громкие имена, ни прежние заслуги. В частности, на страницах журнала обсуждались социально-этические аспекты строительства Русского дома в Белграде. Критиковались концепция этого «проекта» и особенно личность первого директора – Бориса Михайловича Орешкова.

Молодых сатириков тревожила ситуация, при которой возведение Русского дома останавливало работу других важных для эмиграции учреждений. Одну из карикатур в № 24 за 1935 год предваряет эпиграф: «Ввиду больших расходов по Дому культуры закрывается еще одно русское учебное заведение». На рисунке (ил. 1) представлен диалог двух русских обывателей:

– Вы слышали? Закрывается еще одно учебное заведение! Эдак мы скоро останемся совсем без культурных людей!

– А зачем нам культурные люди, когда у нас есть Дом культуры?!

Недовольство редакции журнала вызывало наличие в плане Русского дома служебной квартиры. Этот факт отражен в новогоднем «поздравлении» Б. М. Орешкову (1932. № 7–8), где сатирически изменена фамилия директора:

Ил. 1

Возмущала редколлегию и финансовая нечистоплотность Орешкова. Поговаривали, что он, будучи председателем фонда, занимавшегося распределением студенческих ссуд, перенаправлял часть средств на строительство Русского дома. Карикатура в № 4 за 1931 год изображает Орешкова, который никак не может решить дилемму: «строить себе квартиру в 6 комнат и снять со стипендии 200 студентов или снять со стипендии 200 студентов и строить квартиру в 6 комнат?» (ил. 2).

Ил. 2

Тема казенной квартиры болезненно воспринималась русскими белградцами, испытавшими на себе всю тяжесть квартирного вопроса. Не случайно она поднималась из номера в номер, а сам Русский дом представал как одна большая квартира Орешкова. Такая социальная острота была вызвана бедственным положением значительной части русской эмиграции, особенно студенчества.

Журналистов не устраивало и то, что Орешков занимал несколько ключевых постов: секретарь Державной комиссии, секретарь Культурного отбора, председатель Издательской комиссии, член правления Русского благотворительного банка, секретарь общества «Русский сокол» и т. д. Автор фельетона «Ревизор в Белграде» (1933. № 13) возмущается количеством должностей Орешкова. В фельетоне пародируется ситуация сокрытия «грешков», хорошо знакомая по комедии Гоголя: «…и еще последнее, не сердитесь, любезный Борис Михайлович, но надо скрыть, что вы занимаете 23 должности, а знаете, сколько теперь безработных?!» Отсылки к Гоголю встречаем и в рассказе «Записки сумасшедшего» (1931. № 4). Помимо цитатного заглавия, рассказ содержит каламбур, напоминающий один из приемов создания воспроизводящего сказа в повести «Шинель»: «…почему наш департамент „Рука помощи“ часто превращается в департамент „Кукиш с маслом?“»

Печатал «Бух!» (1933. № 14) и «математические задачи»:

В одном учреждении за 3 месяца на пособие инвалидам израсходовано 35 900 динар, а на содержание правления этого учреждения за тот же срок 65 000 дин. Инвалидов 200 человек, членов правления – 5. Спрашивается: по сколько получили инвалиды и по сколько члены правления, какое это учреждение и как его адрес?

Некто построил театральный зал, 1 зимний сад и 1 свою квартиру. Спрашивается: в какое из указанных помещений будут положены паралитики из Панчевского госпиталя после закрытия его за прекращением отпуска средств на содержание?

Русская эмиграция понимала, о каком учреждении и о каких членах его правления идет речь. Социальное расслоение эмигрантов, провоцируемое аферами соотечественников, было проблемой куда более острой, чем культурное различие между русскими и местным населением. Об этом, в частности, можно судить по воспоминаниям М. Ф. Скородумова:

Когда была мною открыта афера в Союзе русских инвалидов, где инвалидные возглавители обворовали приютившее нас государство на 3 миллиона динар, никто из русских официальных возглавителей не хотел прекратить это безобразие и позор. А когда пришлось обратиться к сербам и просить их убрать от нас этих воров, то в этой борьбе мне и моему помощнику, полк. Неелову, пришлось выдержать 35 судебных процессов в ложных обвинениях, с лжесвидетелями… Наконец 9 генералов и полковников, председатели провинциальных инвалидных отделов, получавшие от инвалидных возглавителей вознаграждение по 300–500 динар, не побрезговали написать на нас тайный донос министру, что якобы мы агенты ГПУ, работающие на разложение Союза инвалидов, с целью нас выслать из Белграда, дабы мы не могли раскрыть эту инвалидную аферу… (Потом была публичная пощечина одному из генералов-авторов доноса и ответный удар палкой по голове. Затем оправдание генерала Русским судом чести. Сербский суд вынес иное решение, признав виновниками руководство Союза. Новый глава Союза, сербский генерал, так оценил деятельность своих предшественников: «Если бы вам дали Россию, то вы вторично бы ее погубили», добавив, что всех их «надо свести на Теразию (площадь в центре города), полить керосином и сжечь»)[247].

Как видим, для части русской эмиграции «своими» стали сербы, а не те ее представители, которые наживались на бедах рядового эмигранта.

Помимо социального, существовало также идеологическое размежевание, которое во многом отражало кризис поколений. Молодые люди отказывались признавать ценности «отцов».

«Страшный рассказ» в № 6 за 1932 год повествует о споре конногвардейца с кавалергардом относительно цвета подкладки у ментика Белорусского полка. Оба готовы из‐за голубой выпушки вызвать друг друга на дуэль. Рассказ заканчивался следующим признанием:

И теперь спросите вы, что же тут страшного?.. страшное здесь в том, что это происходило не после смотра в Царском селе и не в тысяча девятьсот тринадцатом году… А в тысяча девятьсот тридцать пятом в Белграде и беседовавшие не были убеленные сединами ветераны, отводившие душу воспоминаниями о прошлом, а молодые люди, где самому старшему было едва более двадцати пяти лет… Вам не страшно?! Мне – да…

Высмеивались в журнале стереотипы русскости (1934. № 21), которыми гордилось старшее поколение эмигрантов:

Не разделяла редколлегия и консерватизма в русской грамматике (1934. № 20):

Насмешке подвергалось стремление многих эмигрантов выдать себя за аристократов (1934. № 21):

Но, пожалуй, наиболее полемично, если не скандально, прозвучало в № 9 за 1932 год стихотворение «Москва в Белграде»:

В стихотворении отразилось разочарование в идеалах, которое испытала молодая часть русской эмиграции 1930‐х годов (это породило множество молодежных союзов как «левого», так и «правого» толка). Ср. с подобными настроениями, воплощенными в карикатурах журнала «Бух!»: «Наши Этапы» (1934. № 21) (ил. 3), «История одного оптимиста» (1935. № 28) (ил. 4) и др.

Ил. 3

Ил. 4

Ил. 5

Актуальной публикацией были также «Задачи для любителей математики». Вот одна из них, напечатанная в № 14 за 1933 год:

Академик П. Б. Струве состоял: народовольцем – X лет, социал-демократом – Y лет, освобождающим Z лет, на съезде с Азефом и Милюковым готовил «решительный натиск» Q дней. Спрашивается, почему он почетный галлиполиец и идеолог возрождения России?

Молодое поколение иронично относилось к практике присвоения очередных званий, считая это неуместной архаикой. В рубрике «Хроника» регулярно печатались новости, изобличавшие тщеславие некоторых представителей русской эмиграции: «На днях состоялось производство в чин генерал-лейтенанта генерал-майора Корвин-Круковского (претендента на венгерский престол) с сохранением в занимаемой должности железнодорожного писца» (1933. № 14) или «В прошлом месяце торжественно отпраздновал 15-летие нахождения в генеральском чине полковник корпуса жандармов Иванов» (там же).

Первый номер журнала (1931) открывался фельетоном «Как мы на днях чуть-чуть не вернулись в Россию». В нем приготовления эмигрантов к возвращению на Родину представлены как гротеск:

– Все белградские корнеты вынули из чемоданов и почистили красные штаны;

– редактор «Царского вестника» господин Рклицкий пробрался в помещение культурного отбора и, стоя перед зеркалом, заявил – «Россия – это я!»;

– профессор Даватц в сапогах со шпорами прошел по улице краля Милана от Лондона до Славии;

– в 4 часа дня два казака публично целовались посреди Теразии;

– в офицерском собрании произошло чудесное обновление портретов всех белых вождей;

– одна белградская общественная организация на радостях перепилась вдребезги;

– какая-то старушка купила в «Белом духане» тридцать штук пирожков с мясом, желая раздать их «ИМ», видимо борцам.

Сатирическое осмеяние «своих чужих» среди старшего и младшего поколений русских эмигрантов демонстрирует карикатура из второго номера журнала за 1931 год (ил. 5).

Бесчисленные организации, участники которых сплетничают за «чашкой чая», обилие председателей никому не нужных организаций – постоянная тема журнала. Вот каким предстает русский Белград в рассказе Н. Февра «Рядовой эмигрант Примиренцев» (1932. № 12):

Сто сорок восемь объединений, из которых три собирающих деньги, пять конспиративных и одно деловое придают русскому Белграду вид крупного центра. Если к этому прибавить еще шесть комиссионных магазинов, издательскую комиссию и патриотический клуб «Пей до дна!», то приходится удивляться, как еще рядовая эмиграция находит время дышать, служить молебны, есть вареники с вишнями и слушать лекции господина Струве…

Но в том-то и дело, что в Белграде рядовой эмиграции нет. Здесь все председатели, почетные члены, генеральные секретари, казначеи, директоры и главное – вожди, вожди, вожди…

Все ходят с унылыми лицами, вызывают друг друга на дуэль и собирают членские взносы.

Подойдешь, бывало, к скучающему человечку, торгующему слабительными пилюлями «Мементо мори», а он оказывается председатель общества «Спящий мужичок» и идеолог движения «В Россию через Дарьяльское ущелье».

Оказавшись в Белграде, рядовой эмигрант Примиренцев сразу же погружается в бурную жизнь русской колонии:

К четырем часам дня Петр Петрович стал почетным членом 17 организаций, в том числе «Общества благополучных родительниц», детского кружка «Березовые ясли» и акционерного общества «Ай да тройка!».

– Отныне вы наш почетный член! – объявила председательница «Союза Национальных женщин».

– Но простите, я же не женщина, – покраснел Петр Петрович.

– Ничего, вы такой милый… – кокетливо сказала председательница.

Деятельность журнала «Бух!» требует дальнейшего изучения. Это позволит рассмотреть жизнь эмигранта в рамках анализа поведенческой модели и анализа повседневной культуры, обнаружить причины некоторых тенденций в жизни русской диаспоры[248], понять природу деления на «своих» и «своих чужих». Сатирическая публицистика отражает социальные и культурные конфликты как внутри самой эмиграции, так и во взаимодействии с югославской действительностью. Все это способствует воссозданию объективной и целостной картины жизни русской эмиграции первой волны.