За годы независимости Украины присутствие Другого неотделимо от поиска путей строительства государства. Историческое сознание Украины пытается выработать стратегию интерпретации исторического опыта последних столетий. Автор данной статьи придерживается определения исторического сознания, представленного в работах современного немецкого теоретика Й. Рюзена: «Историческое сознание – это совокупность ментальных (эмоциональных и когнитивных, эстетических, моральных, сознательных и неосознанных) операций, через которые опыт времени посредством памяти превращается в ориентирование жизненной практики»[228]. Принципиальным здесь является практическое измерение исторического сознания: насколько способ интерпретации прошлого способен стать материалом для выстраивания жизни отдельного человека в контексте видения им судьбы государства. Роль Другого, как нам представляется, может служить показателем, выявляющим идеологический смысл той или иной конструкции. Настоящая работа не претендует на анализ историографии, в ней дается лишь обзор вариантов исторического нарратива. Наша цель – рассмотреть тенденции развития исторического сознания, но не исторической науки.
Предваряя описание вариантов исторического нарратива, заметим, что в Украине складывается ситуация, характерная для центральноевропейского пространства: представление собственного будущего с учетом роли Другого в истории. Метания украинского исторического сознания в поисках своей политической идентичности напоминают столкновения польских теоретических конструктов, формировавшихся вокруг идей национального государства и так называемого ягеллонского проекта (проект Речи Посполитой как федерации населяющих государство народов). Эти споры будоражили интеллектуальное пространство Польши на протяжении всего ХХ столетия и провоцировали трагические расколы польского общества. Подчеркну, что речь идет о состязании политических проектов, легитимность которых обосновывалась историческими обстоятельствами.
Аналогичным образом украинское историческое сознание сфокусировано на проблеме самоидентификации через Другого, который присутствует в исторических нарративах Украины в нескольких вариантах. Фиксация постколониального статуса Украины вводит в нарратив фигуру Другого как поработителя и колонизатора (Польша, Российская империя, СССР), от влияния которого необходимо избавиться. Многонациональность и многоконфессиональность Украины очерчивают и образ Другого как неизбежный элемент собственного внутреннего пространства (эта роль будет сохранять актуальность, с чьей бы перспективы мы ни рассматривали украинскую историю). Стратегии образа Другого в историческом нарративе позволяют более внятно очертить проект будущего Украины. Постколониальные фантомные боли, необходимость преодоления многолетнего «лишения голоса» в Российской империи и СССР, поиск ценностного ориентира для строительства нового государства, радикальные изменения политического курса Украины, страхи, гордость и стыд за государство в разные моменты – все это становится материалом для формирования порой враждебных друг другу исторических нарративов последней четверти XX века. Каждый из этих нарративов формируется вокруг интерпретации роли Другого.
В 1990‐е годы, когда возникла необходимость создания исторического нарратива независимого государства, центральной проблемой казалось восстановление исторической справедливости, то есть развенчание мифов о невозможности независимого существования Украинского государства и разъяснение причин замалчивания славных страниц украинской истории. Украинский исторический нарратив формировался главным образом в рамках так называемой виктимной схемы, которая базируется на описании страданий народа от завоевателей. Роль Другого в этом нарративе неизбежно оказывается ролью врага и поработителя, а историческая справедливость видится в максимальном очищении современности от влияний такого Другого. Не случайно спасение нации усматривалось в борьбе с последствиями русификации и советизации.
Такой вариант картины прошлого фактически зеркально повторяет советскую концепцию украинской истории, которая выстраивалась на идее неразрывности исторической судьбы российского и украинского народов и в очищении украинской культуры от «внешних влияний». Так, изучение украинских текстов, написанных на латинском или польском языке, в советское время не поощрялось из‐за идеологической рамки. Существование украинской литературы на польском языке воспринималось как факт полонизации и не должно было интересовать советского исследователя.
Таким же образом в годы независимости Украины проблематизируется неукраиноязычная украинская культура. Творчество русскоязычных украинских писателей (А. Курков, Б. Херсонский и др.) для определенной части украинского общества далеко не бесспорно. Не менее дискуссионны образцы украинской культуры, которые не вписываются в рамки «шароварництва», то есть сведения украинской культуры к вольностям Запорожской Сечи и идеалам патриархальной жизни. Не соответствующие этой модели культурные феномены проходят мимо сознания украинского обывателя. Пример – творчество малоизвестного барочного скульптора XVIII века И. Г. Пинзеля, выставка которого в Лувре в 2012 году произвела колоссальный эффект: произведения Пинзеля неповторимо динамичны и репрезентируют уникальный стилистический «микс». Причем выставка была инициирована не украинской, а французской стороной. Собственное европейское прошлое оказывается в позиции Другого, с которым непонятно что делать. К числу подобных парадоксов можно отнести и репрезентацию образа Г. Сковороды как бродячего философа-самоучки при наличии академической традиции изучения его наследия. Стремясь освободиться от порабощающего влияния иной культуры, современный украинский нарратив продолжает с примитивизирующим усилием искать аутентичное украинское ядро.
Настоящее состязание исторических нарративов связано с пониманием роли Другого в украинской истории. Конкуренция нарратива национального государства и так называемой инклюзивной модели составляет суть поиска доминирующего исторического нарратива. В целом это вписывается в противостояние эссенциалистов и конструктивистов в теории нации. Чем должна стать история Украины – историей украинского народа или историей народов Украины? Отсутствие опыта традиционного национального государства воспринимается как вызов исторической справедливости. Таким образом, создаются основания для развития эссенциалистского исторического нарратива, который в контексте современного гуманитарного дискурса несколько устарел. Ставится задача выработать классический нарратив национального государства, то есть нарратив истории украинского народа.
Неукраинцы в такой картине прошлого неизбежно оказываются на вторых ролях. Разделение исторической памяти, наличие нескольких ее «архивов» (определение А. Ассман) – следствие распространенности такой позиции[229]. Независимость Украины не внесла в эту версию нарратива ничего принципиально нового. Она остается вполне советской. Достаточно указать фундаментальное академическое издание истории Украины (1982), в котором нет ни одного упоминания о евреях. Пожалуй, наиболее яркой иллюстрацией может служить мемориализация Бабьего Яра[230]. Сегодня здесь размещены три мемориала, каждый из которых олицетворяет свой вариант памяти: советский (тут погибли советские граждане, убитые оккупантами), еврейский и украинский. Каждый из мемориалов увековечивает память только своих жертв. Планируется установка единого монумента. Но каким он будет, неизвестно. Конкурс только объявлен.
Особого внимания заслуживает активно используемая в политических целях концепция «двух Украин». Она была частично спровоцирована разработками С. Хантингтона в «Столкновении цивилизаций» и распространена в Украине с легкой руки М. Рябчука[231]. Картина «двух Украин» могла бы стать полем научных и публицистических дискуссий, если бы не применялась в политической борьбе. На протяжении всего существования независимой Украины взаимная демонизация Галичины и Донбасса велась политическими силами самых разных направлений, а в последние годы приобрела трагические очертания в проекте Новороссии и «русской весны». Другой выступает здесь носителем зла.
Складывается парадоксальная ситуация: при наличии мощной академической критики идеи национального государства (Н. Яковенко и др.) и концепции «двух Украин» (Я. Грицак, А. Портнов и др.) общество настолько нетребовательно к качеству исторического нарратива, что с готовностью воспринимает как героизированные, так и демонизированные образы. Примером может служить фигура С. Бандеры – предмет споров украинского общества[232]. При этом политические ориентации украинского общества за четверть столетия никогда не были радикальными – достаточно посмотреть на результаты парламентских или президентских выборов 2014 года, когда политические настроения максимально радикализировались.
События 2013–2014 годов, как представляется, могут наметить иной путь развития украинского исторического нарратива. Европейские устремления украинского общества создают условия для оформления европейской модели будущего, что неизбежно сказывается на способе репрезентации прошлого. Единство в многообразии, наивысшая ценность жизни человека и его достоинство составляют ядро европейских ценностей. Мощные движения гражданского общества, начавшиеся в 2013 году, дали импульс обсуждению проблем прошлого, актуализации концепции «двадцати двух Украин» Я. Грицака и актуализации «архивных» нарративов. Одновременно внешнее вмешательство заставляет воспринимать Другого как врага и вызывает желание очистить Украину от всего неукраинского.
Укоренение идеи политической нации в связи с событиями 2013–2014 годов приводит к серьезным сдвигам в понимании роли Другого как в политическом, так и в историческом нарративе. Другой становится необходимым элементом своеобразия истории и проекта будущего, который формируется на данной территории. Чувство принадлежности к исторической традиции возникает не на основании генетической общности с людьми, которые проживали здесь прежде, а на основании единства с людьми прошлого, переживавшими опыт пребывания в том же пространстве. В 2015 году началась реализация проекта «Культура примирения: новое историческое сознание в Украине»[233]. Я сама принимала участие в разработке концепции региональной исторической идентичности, основанной на включении голосов всех, кто жил с нами в одном регионе. По словам одного из участников проекта, не может быть так, чтобы «моих предков не было в истории моей страны». Именно голоса многих, представлявших историю того или иного региона, стали основанием для формирования политического проекта Украины, ориентированного на европейскую перспективу.
Отказ от военно-патриотического нарратива, хорошо знакомого каждому, кто жил в советскую эпоху, концентрация внимания на человеческом опыте и чувстве сопричастности создают условия для преодоления трагических моментов, накопленных историческим опытом Украины[234]. К числу болезненных тем прошлого относятся, в частности, Холокост и украинско-польские столкновения 1930–1940‐х годов. Эссенциалистский нарратив отвергает мысль о вине представителей собственного народа в чем бы то ни было. Украина имеет серьезный опыт по преодолению трагического опыта прошлого. Показательны инициативы украинско-польского примирения, которые осуществлялись с 2001 года. В период президентства В. Ющенко проходили официальные мероприятия на уровне глав государств, посвященные примирению народов. Следует отметить выступление П. Порошенко в Польском сейме, где от имени украинского народа было принесено покаяние за преступления украинцев против поляков в годы Второй мировой войны. К сожалению, подобные инициативы не становятся предметом широкого обсуждения, а это значит, что признание собственных преступлений и покаяние пока не являются частью политической культуры современной Украины. Признавая успех акции примирения в Галичине, не следует забывать, что усилия польских и украинских интеллектуалов не привели к подобному результату на Волыни. Отчасти это связано с тем, что этническое понимание нации преобладает над политическим, а восприятие Другого оказывается отстраненным и отчужденным. При оценке трагедии сильно желание оправдать своих и преуменьшить беды Другого.
Отмечая перезагрузку исторического нарратива, следует напомнить также об усилиях украинско-еврейского примирения. В 2015 году президент П. Порошенко во время выступления в кнессете принес извинения за те преступления, которые совершали украинцы против евреев. Значимость этого события оказалась в той же мере не оцененной украинским обществом, как и в случае с польско-украинским примирением. Украинско-еврейские отношения являются одними из самых болезненных в истории украинской политической нации. Неспособность к радикальному уходу от эссенциалистской схемы продолжает мешать осознанию того, что еврейские общины на территории Украины не должны интерпретироваться в категориях внешнего Другого. Эти люди имеют общую родину с представителями всех других национальностей, живущих (либо живших когда-то) на территории современной Украины. Не касаясь распространенного мифа о природном антисемитизме украинцев, напомню об активнейшей поддержке Евромайдана еврейскими интеллектуалами Украины (С. Глузман, Й. Зисельс, А. Ройтбурд и др.) и наличии «еврейской сотни» среди наиболее активных участников силового противостояния.
В контексте перезагрузки восприятия Своего и Другого в истории личного пространства напомним о наблюдениях Э. Нарвселиус, касающихся коммерческого измерения ностальгии на пограничных территориях[235]. Рассматривая тематические рестораны Львова и других украинских городов, исследовательница отмечает потребность зафиксировать в городском пространстве память об исчезнувшем населении. Так, известный львовский ресторан «Золотая Роза» воспроизводит традицию еврейского довоенного ресторана, добавляя к этому современный коммерческий колорит. Э. Нарвселиус замечает, что ресторан был создан украинцем, не имеющим отношения к уничтоженной общине и преследовавшим простую цель – сохранить важную часть львовского универсума. При отсутствии в украинской политической культуре признания множественности Своего на такую коммеморацию существует запрос «снизу». Популярность «Золотой Розы» свидетельствует о том, что такая потребность в достаточной мере сохраняется. При этом «Золотая Роза» не является кошерным рестораном, сюда ходят именно неевреи, воспринимающие еврейскую составляющую как необходимую часть культурной идентичности Львова. Среди подобных коммерческих знаков исчезнувших традиций можно упомянуть и львовский ресторан «Франц-Иосиф», отдающий дань австро-венгерскому прошлому региона.
С 2014 года для Украины оказался, к несчастью, актуален еще один новый Другой, меняющий контуры обжитого мира. Это переселенцы из Крыма и тех частей Донецкой и Луганской областей, где начались военные действия. Стереотипы, сложившиеся в результате многолетней демонизации, неоднократно создавали конфликты между принимающей стороной и беженцами. При этом основой взаимоотношений оказался поиск нового языка для рассказа о своей идентичности и колоссальный размах волонтерского движения, вовлекающего и тех и других. Появление людей, потерявших дом, неизбежно трансформирует историческую память остального сообщества. Так, львовский ландшафт уже трансформирован появлением крымско-татарского кафе, которое показывают приезжим. Событием февраля 2016 года в Киеве стала выставка «Восстановление памяти», организованная художниками-переселенцами из Крыма и Донецка[236]. Неосуществимое будущее уже несуществующего дома становится частью новой памяти Украины как страны, находящейся в ситуации войны. Историческая память в последние два года приобретает форму диалога разных голосов. Выставка «Восстановление памяти» организована как диалог с Другим, опыт которого для нас не всегда понятен, но с которым мы находимся в общем экзистенциальном пространстве.
Другой актуален сегодня как участник разговора о настоящем и будущем, который обладает собственной памятью, болью и судьбой. В этом контексте продуктивным представляется методологическое исследование Я. Грицака. Он проанализировал дискуссии о Евромайдане, развернувшиеся на таких академических площадках, как «Ab Imperio», «Kritika» и «World Slavic Review»[237]. Грицак показывает, что описание Евромайдана как площадки конфликта идентичностей происходит скорее с эссенциалистских позиций, что смещает акценты в понимании происходящего. Попытка описать события 2013–2014 годов в системе традиционных оценок украинского национализма не соответствует реальному положению вещей. Внимательный анализ особенностей Другого, складывающихся именно сейчас, может помочь увидеть изменения, которые происходят в украинском обществе. Как правило, этот Другой имеет историческую «биографию», обросшую множеством стереотипных черт. Необходимость исторического шлейфа обусловлена постоянной неопределенностью ситуации и потребностью в точках опоры для конструирования будущего. Мы не случайно в начале статьи сослались на польский опыт – в течение нескольких десятков лет Польша манипулировала несколькими историческими мифами, выстраивая перспективу государства. Современный правый поворот в польской политике показывает, что другие голоса могут уйти в «архив», но не исчезнуть. В этом контексте важно не потерять специфику сегодняшнего момента, для которого обращение к прошлому является не более чем риторической мишурой.