Наступила зима.

Мы шли вдоль берега. Он был весь засыпан снегом.

За ночь на палубе намело сугроб. И мы лопатами разгребали снег, сбрасывали его за борт.

Весь день ледокол прорывался к Берингову проливу.

Теперь все ненавидели лед. Раньше могли сказать: «Смотри, какая интересная льдина», или: «Красиво солнце на льду играет!» Теперь же лишь мрачно глядели на него.

Льдины были страшные. Их так сильно сжимало, что под одной огромной льдиной часто плавала другая, такая же толстая — метра в три и больше.

Они таранили наше судно, и ледокол бился с ними из последних сил.

Ведь с девятьсот девятого года у корабля не было капитального ремонта.

Заклепки износились, и сейчас уже несколько раз в трюмах появлялась течь. Щели наскоро заделывали цементом. Но холодная вода мешала цементу схватываться.

Весь первый день мы еще перетаскивали мешки с углем на корму.

Перед тем как ледоколу столкнуться с льдиной, капитан со своего мостика кричал:

— Полундра!

И мы мгновенно хватались кто за что мог. Иногда даже мешки не опускали.

Капитан старался вести корабль малым ходом. Тогда винт слабее ударял по льду.

Но при малом ходе ледоколу было не протиснуться между торосами, и приходилось ход увеличивать.

Каждый раз, когда винт бился о лед, мы все вздрагивали. Этот удар отдавался болью во всем теле.

А до Берингова пролива оставалось всего двести миль.

Однажды ледокол тряхнуло, и по звуку мы уже поняли — снова сломалась лопасть.

Но три другие были целы.

Редкие полыньи уже схватывались морозом. На поверхности их неподвижно лежали ледяные тонкие иглы — сало.

— Теперь бы шторм, чтоб торосы раздвинуло, — мечтали мы.

А до Берингова пролива оставалось уже почти сто миль.

Пешком можно было дойти.

Главное, пробиться к мысу Сердце-камень. Там замечали береговое течение к проливу.