Как я хотел походить на него!

Я не брился недели две. Но борода у меня едва выросла. Потом я обнаружил, что хожу точно так же — чуть сутулясь.

И стараюсь разговаривать с его интонациями.

И научился так же внимательно вглядываться в глаза.

Даже Муханов это заметил и сказал однажды:

— Здорово, Отто Решетов.

Много раз, закрывшись в каюте, я пытался рисовать его портрет.

Я хотел, чтобы на портрете глаза его одновременно грустили, думали и смеялись — жили.

Несколькими штрихами я мог точно передать все черты его лица, но сделать живыми глаза не удавалось.

К Отто Юльевичу часто подходили с неожиданными вопросами. О чем только не спрашивали его.

Однажды спросили о Маяковском — и Отто Юльевич прочитал наизусть из Маяковского. Оказывается, он первый стал его печатать в Госиздате. Через пять минут Шмидта уже спрашивали из немецкой поэзии, и он наизусть читал по-немецки из Гейне.

Он прекрасно знал историю живописи. И рассказывал о таких художниках, про которых я едва слышал.

Как-то я перебирал в шкафах книги и наткнулся на Циолковского.

— У меня жил приятель в его городе, смешной, говорил, был старикашка, — сказал я.

Отто Юльевич сразу же внимательно на меня посмотрел.

— А вы прочитайте его книги, Петя. Лет через двадцать они вам очень пригодятся. Многие его мысли всерьез пока не принимают. А было бы мне лет на пятнадцать меньше, я бы сразу после полюса взялся за космические сообщения.

О полюсе он сказал тогда так уверенно, будто прямо завтра с утра собирался его достигнуть.