Рукой в белой перчатке я зажала ей рот. Она мягко отстранила мою ладонь и встала – высокий силуэт в прямоугольнике света, льющегося из соседней комнаты. Однажды мы уже проводили вечер в потемках с ней вдвоем – она и я. Тогда она положила руки мне на плечи и предлагала убить принцессу с длинными волосами.
– Откуда тебе все это известно? Есть вещи, которые ты вообще знать не могла: про тот вечер, когда она ночевала у меня, про другой, когда я бродила у нее под окнами. А потом встреча с тем парнем, Габриелем…
– Так ты сама мне и рассказывала, – объяснила Жанна. – В июне мы провели с тобой вместе целых две недели.
– Ты больше не видела Мики после той ссоры в «Резиденции»?
– Нет, мне уже было все равно. Я вовсе не собиралась везти ее назад в Италию. На следующее утро я встретилась с Франсуа Шансом, чтобы разобраться с ремонтом, а потом села в самолет, как и собиралась. Ну а во Флоренции получила сполна все, что мне причиталось. Рафферми сходила с ума от бешенства. Не поручусь, что Мики не звонила ей после нашей встречи. Ты считала, что не звонила. В любом случае, ее звонок ничего не уладил бы, а только усугубил бы. Рафферми так и не успокоилась до самого конца.
– Когда она умерла?
– Неделю спустя.
– И ты больше не говорила со мной до отъезда?
– Нет, мне нечего было тебе сказать. Ты прекрасно поняла, что я имела в виду. Еще до нашего знакомства ты только об этом и думала.
Внезапно комната осветилась: Жанна зажгла лампу. Я прикрыла глаза руками в перчатках:
– Погаси, прошу тебя.
– Ты позволишь мне позаботиться о тебе? Знаешь, который час? Ты же умираешь от усталости. Я принесла тебе перчатки. Сними эти.
Она склонилась над моими руками, высокая, светловолосая, заботливая, и все, что она мне рассказала, вдруг показалось дурным сном. Она добрая и великодушная, а я не могла замыслить убить Мики – все это неправда.
Уже светало. Она взяла меня на руки и отнесла наверх. В коридоре, когда мы поравнялись со спальней прежней Доменики, я сумела только покачать головой. Она поняла и положила меня на свою кровать в той комнате, где она жила, пока я находилась в клинике. Мгновение спустя она уже сняла с меня халат, дала попить, наклонилась надо мной, дрожавшей под несколькими одеялами, подоткнула их и молча посмотрела на меня усталыми глазами.
Когда мы сидели внизу, я сказала ей, уже не помню, в какой момент, что хочу умереть. Теперь, против воли проваливаясь в тяжелый сон, я вдруг страшно испугалась:
– Чем ты меня напоила?
– Водой. Растворила в ней две таблетки снотворного.
Должно быть, она, как всегда, прочла мои мысли, потому что прикрыла мне глаза рукой. Я услышала, как она повторяет: «Ты сошла с ума, сошла с ума, сошла с ума», ее голос быстро отдалялся, я перестала чувствовать щекой прикосновение ее ладони, потом внезапно американский солдат в сдвинутой набок пилотке, улыбаясь, протянул мне плитку шоколада, а школьная учительница замахнулась линейкой, собираясь шлепнуть меня по пальцам, и тут я заснула.
Утром я осталась в постели. Жанна, уже одетая, прилегла рядом со мной поверх одеяла, и мы решили, что теперь будем жить на улице де Курсель. Она рассказала мне об убийстве, а я – о своих вчерашних открытиях. Теперь мне казалось абсолютно невероятным, что Франсуа не заметил подмены.
– Это не так просто, – возразила Жанна, – физически ты уже и не ты, и не Мики. Я говорю не только о лице, но об общем впечатлении. У тебя другая, чем у нее, походка, но и ты сама раньше двигалась по-другому. Кроме того, ты прожила рядом с ней несколько месяцев. В последние недели ты очень внимательно за ней наблюдала, чтобы потом подражать, и это чувствуется в каждом твоем жесте. Когда в первый вечер ты рассмеялась, я не могла понять, кто передо мной, ты или она. Самое ужасное, что я уже не помню, какой была она, а какой ты, я совершенно запуталась. Ты даже не представляешь себе, какие мысли приходили мне в голову! Когда я мыла тебя в ванной, мне казалось, что мы вернулись на четыре года назад, ведь ты стройнее Мики, а она тогда была почти такой же. Но одновременно я внушала себе, что это невозможно. Вы были одного роста, но совсем разные. Я не могла ошибаться до такой степени. Я боялась, что ты разыгрываешь комедию.
– Но ради чего?
– Откуда мне знать! Чтобы оттолкнуть меня и остаться одной. Я сходила с ума, потому что не могла говорить с тобой, пока ты обо всем не узнаешь. Комедию пришлось играть мне. Обращаясь к тебе так, словно ты действительно была ею, я совершенно терялась. За эти четыре дня я поняла одну ужасную вещь, хотя это упростило наши отношения: стоило мне услышать твой голос, как я уже не могла вспомнить голос Мики; стоило увидеть у тебя родинку, и я не знала, у кого из вас была такая – у тебя или у Мики. Воспоминания слились, понимаешь? Ты неожиданно сделала какой-то жест, и у меня перед глазами возникла Мики. Я столько думала про этот жест, что сумела убедить себя: я сама перепутала. Но правда в том, что ты действительно повторила типичный жест Мики наряду со своими, ведь ты неделями внушала себе: настанет день, когда мне придется вести себя точь-в-точь как она.
– Неужели этого хватило, чтобы Франсуа не распознал подмены? Не может быть. Я провела с ним полдня. Сперва он меня вообще не узнал, но вечером, когда мы сидели на диване, он битый час целовал и обнимал меня.
– Ты была Ми. Он думал про Ми. Он считал, что обнимает Ми. А кроме того, он по натуре шакал. Он никогда не обращал на нее внимания, он спал с ее наследством. Не нужно больше с ним встречаться, только и всего! Меня гораздо больше беспокоит твой визит к Франсуа Шансу.
– Он ничего не заметил.
– Я и не дам ему возможности что-либо заметить. Теперь начнется настоящая работа.
Она предупредила, что во Флоренции риск разоблачения гораздо выше. Ми прожила там много лет. В Ницце беспокоиться можно лишь о встрече с ее отцом. Внезапно я осознала, что должна буду увидеться с человеком, чью дочь я убила, должна кинуться ему на шею, как сделала бы она. А в той же Ницце мои родители до сих пор оплакивают свою погибшую дочь; они тоже наверняка захотят меня увидеть, чтобы я рассказала им про нее, они будут смотреть на меня с ужасом – и могут узнать!
– Не говори ерунды! – воскликнула Жанна, схватив меня за локоть. – Тебе не обязательно с ними встречаться. А вот с отцом Мики – непременно! Если ты слегка всплакнешь, это спишут на эмоции.
Но отныне тебе не следует думать о своих родителях. Ты, кстати, вообще их помнишь?
– Нет. А что будет, если вспомню?
– К тому времени ты станешь уже совсем другим человеком. Да ты и сейчас уже совсем другая. Ты Мики. Мишель-Марта-Сандра Изоля, родилась четырнадцатого ноября тридцать девятого года. Ты стала моложе на пять месяцев, лишилась отпечатков пальцев и подросла на один сантиметр. Вот и все. Конец.
Но волнения только начинались. Днем она поехала забрать наши вещи из дома в Нейи и привезла чемоданы с засунутой туда как попало одеждой. Я вышла в халате в сад, чтобы помочь занести их внутрь. Она велела мне идти в дом, иначе я «простужусь насмерть».
Любые наши разговоры неизменно возвращали меня к той ночи на мысе Кадэ, о которой она мне рассказала. Я не хотела об этом думать и наотрез отказалась смотреть снятые Жанной летом любительские фильмы с Мики, которые помогли бы мне походить на нее. Но каждое слово звучало двусмысленно и вызывало в моем сознании образы пострашнее любого кино.
Она одела меня, заставила позавтракать, пожалела, что придется бросить меня на два часа в одиночестве, чтобы навестить Франсуа Шанса и постараться исправить ошибки, которые я вчера совершила по собственной глупости.
Всю вторую половину дня я изнывала, слоняясь по дому и пересаживаясь из одного кресла в другое. Смотрела на свое отражение в разных зеркалах. Сняла перчатки, чтобы увидеть наконец свои руки. Я была подавлена и с ужасом наблюдала за незнакомкой, поселившейся во мне, но на поверку оказавшейся ничем – лишь пустыми словами и сбивчивыми мыслями.
Даже больше совершенного преступления меня терзало ощущение, что я оказалась в чужой власти. Стала послушной игрушкой, марионеткой в руках трех незнакомок. Кто из них будет сильнее дергать за ниточки? Снедаемая завистью мелкая банковская служащая, терпеливо, как паук, поджидающая жертву? Мертвая принцесса, которая однажды снова взглянет на меня в упор из зеркала, раз уж я так хотела ею стать? Или высокая женщина с золотыми волосами, которая исподволь долго и упорно вела меня к убийству?
По словам Жанны, после смерти крестной Мидоля Мики даже слышать не хотела о поездке во Флоренцию. Похороны состоялись без нее, и она даже не удосужилась придумать какое-нибудь объяснение для семьи Рафферми.
В тот вечер, когда ей сообщили о смерти тетки, она отправилась с Франсуа и компанией друзей кутить в клуб на площади Этуаль. Я тоже была с ними. Мики напилась, буянила, оскорбила полицейских, которые пришли нас оттуда выдворять, пожелала вернуться домой с другим парнем вместо Франсуа и настолько уперлась, что Франсуа пришлось убраться восвояси.
В конечном итоге через час парня тоже выставили за дверь, и добрую часть ночи мне пришлось утешать ее. Она плакала, рассказывала о покойной матери и о своем детстве, говорила, что Жанна для нее теперь навсегда потеряна, что она не желает даже слышать ни о ней, ни о ком другом, и когда-нибудь я сама пойму, «каково это». Потребовалось снотворное.
Несколько дней подряд толпы знакомых стремились с ней повидаться. Ее жалели, повсюду приглашали. Она вела себя безупречно и с достоинством несла бремя оставленных ей миллиардов Рафферми. Она обосновалась на улице де Курсель, как только особняк стал пригоден для жилья, не дожидаясь полного окончания ремонта.
Как-то днем, когда я сидела одна в нашем новом доме, принесли телеграмму от Жанны. Там были указаны только ее имя и номер телефона во Флоренции. Я тут же позвонила. Сперва она сказала, что я полная дура, если звоню от Мики, а потом – что пришло время убрать с дороги Франсуа. Я должна объявить, что меня мучают подозрения, и предложить проверить смету расходов по ремонту дома и разобраться, какие именно сделки заключал ее любовник с подрядчиками. Жанна просила связаться с ней по этому же номеру в то же самое время через неделю. Только теперь лучше звонить из почтового отделения.
На следующий же день Мики встретилась с подрядчиками и, как и предполагала, не нашла в счетах ничего подозрительного. Я не могла понять, в чем состоит план Жанны. Было очевидно, что расчеты Франсуа идут намного дальше комиссионных за покраску стен или покупку мебели, ему и в голову не пришло бы так бездарно обманывать Мики.
Суть происходящего я поняла, когда оказалась свидетелем сцены, разыгравшейся после нашего возвращения домой. Франсуа лично отвечал за весь ремонт. Как выяснилось, он посылал во Флоренцию копии всех смет и счетов задолго до того, как Мики поставила тетку в известность о своих планах. Франсуа защищался, как мог, уверял, что работа у Шанса заведомо требовала регулярной переписки с Рафферми. Но Мики кричала, что он подхалим, доносчик и охотник за приданым, а потом вышвырнула его за дверь.
Она наверняка встретилась с ним на следующий день, но теперь я поняла, чего добивается Жанна. Мне лишь оставалось воспользоваться ее планом и действовать дальше. Мики пошла к Шансу, но оказалось, что он даже не был посвящен в курс дела. Она позвонила во Флоренцию секретарше Рафферми и выяснила, что Франсуа, надеясь войти в доверие к крестной Мидоля, подробно информировал ее обо всем. Самое забавное, что он тоже отправил назад присланный ему чек.
Я позвонила Жанне в условленное время. Был конец мая. В Париже стояла изумительная погода, а на Лазурном берегу было еще лучше. Жанна велела мне задобрить Мики, как я умею, а потом уговорить ее поехать на юг вместе. У Рафферми есть вилла на взморье. Место называется мыс Кадэ. Именно там мы с Жанной и встретимся, когда представится удобный случай.
– Удобный для чего?
– Разговор окончен, – сказала Жанна. – Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе уломать ее. Твое дело – быть милой и любезной, а мне предоставь думать за двоих. Позвони через неделю. Надеюсь, вы уже будете собираться.
– А завещание еще не вскрыли? Намечаются проблемы? Я имею право знать…
– Разговор окончен, – повторила Жанна. – Не изводи меня.
Десять дней спустя, в начале июня, мы с Мики уже были на мысе Кадэ. Мы ехали всю ночь на ее маленькой машине, доверху груженной чемоданами. Рано утром местная жительница по имени мадам Иветта, которая знала Мюрно, открыла нам виллу.
Она была просторной, залитой солнцем, пропахшей ароматом сосен, с высокого мыса, на котором стоял дом, мы спустились на пустынный галечный пляж. Мики стала учить меня плавать. Потом мы вернулись и прямо в мокрых купальниках рухнули на кровать, где и проспали бок о бок до самого вечера.
Я проснулась первой, долго глядела на спящую рядом Мики, пытаясь представить, какие сны роятся за сомкнутыми длинными ресницами, потом случайно дотронулась до ее ноги – она была теплой и живой, и я отодвинулась. Я почувствовала отвращение к самой себе. Села в машину и поехала в Ла-Сьота, ближайший к нам городок, чтобы позвонить Жанне и признаться, что я сама себе противна.
– Тогда возвращайся, откуда пришла. Найди другой банк. Или иди стирай белье, как твоя мамаша. А от меня отвяжись.
– Если бы вы приехали, мне было бы легче. Почему вы не едете?
– Ты откуда говоришь?
– С почты.
– Тогда слушай меня хорошенько. Я пошлю тебе телеграмму на имя Мики в кафе «Ла-Дезирад» в Ла-Сьота. Оно последнее на пляже, перед поворотом налево, если ехать на мыс Кадэ. Предупреди сейчас, что ждешь телеграмму, а завтра утром возвращайся и забери ее. Потом позвони мне. А теперь отбой.
Я зашла в кафе, заказала кока-колу и попросила хозяина оставить для меня почту, которая придет на имя Изоля. Он поинтересовался, деловая переписка или любовная. Раз любовная, он не против.
В тот вечер Мики выглядела очень печальной. Мадам Иветта накормила нас ужином, а позже мы подбросили ее до Ле-Лек, где она жила, привязав ее велосипед сзади к машине. Потом Мики решила ехать дальше, в места более цивилизованные, и отвезла меня в Бандоль, плясала там до двух часов ночи, сделала вывод, что южные парни сплошь зануды, и мы вернулись домой. Она выбрала комнаты себе и мне, поцеловала меня в щеку сонными губами и ушла, сказав на прощание, что «мы не останемся гнить в этой дыре». Я хотела побывать в Италии, и она обещала свозить меня туда, показать Неаполитанский залив, Кастелламаре, Сорренто, Амальфи: «Будет весело. Спокойной ночи, пташечка».
Поздним утром я зашла в кафе «Ла-Дезирад». Телеграмма от Жанны была совершенно непонятной: «Кларисса. Прокладка. Целую». Я снова позвонила во Флоренцию с почты:
– Ей здесь не нравится. Она хочет отвезти меня в Италию.
– У нее скоро закончатся деньги. Она тут никого не знает и первым делом кинется ко мне. Но пока она сама не попросит, я приехать не могу, иначе она взбесится. Ты получила мое послание?
– Да, но ничего не поняла.
– Я и не надеялась, что поймешь. Второй этаж, первая дверь направо. Советую зайти туда и пораскинуть мозгами. Так надежнее, чем болтать языком, особенно по телефону. Раскрутить, смачивать каждый день – больше от тебя ничего не требуется. Повесь трубку и подумай хорошенько. Разумеется, о вашей поездке в Италию даже речи быть не может.
В трубке раздавался какой-то треск, чьи-то приглушенные голоса сменяли друг друга от одной телефонной подстанции к другой – на всем пути от Ла-Сьота до Флоренции. Вполне возможно, что постороннее ухо слышало наш разговор, но разве в нем было что-то подозрительное?
– Мне вам позвонить?
– Через неделю. Будь осторожна.
Ближе к вечеру я зашла в ванную, прилегающую к моей спальне, пока Мики валялась на пляже. «Кларисса» оказалась маркой газовой колонки. Видимо, трубу подвели совсем недавно и даже не успели покрасить. Она тянулась под потолком по всему периметру. Я нашла стык у колена трубы. Чтобы его раскрутить, нужен был гаечный ключ из гаража; я взяла тот, что нашелся в багажнике машины. Мадам Иветта надраивала кафельный пол на первом этаже. Она любила поболтать, и несколько минут я потеряла без толку. Когда я вернулась в ванную, меня вдруг обуял страх: а вдруг вот-вот войдет Мики? Я вздрагивала всякий раз, когда мадам Иветта двигала внизу стулья.
Тем не менее мне удалось открутить соединительную гайку и извлечь прокладку – толстый кружок из материала, похожего на папье-маше. Я вернула ее на место, завинтила гайку, как было, открыла вентиль и зажгла фитиль колонки, которую предварительно выключила.
Когда я прятала гаечный ключ назад в ящик с инструментами, в конце дорожки, ведущей с пляжа, появилась Мики.
План Жанны я понимала только наполовину. Ежедневно пропитывать водой прокладку – это понятно: она потихоньку отсыреет и придет в негодность будто сама по себе. Неполадки спишут на конденсацию воды от наших ежедневных купаний. Я решила принимать ванну почаще, чтобы на стенах и на потолке появились пятна от сырости. Но чего мы этим достигнем? Если Жанна хочет, чтобы я повредила газовую трубу, значит, рассчитывает устроить пожар. Газ будет просачиваться из трубы, и достаточно поднести спичку к фитилю колонки, чтобы произошел взрыв. Но вряд ли утечка газа окажется сильной, ее должна сдержать гайка.
Допустим, у Жанны разработан другой, более хитроумный план поджога, но что он нам даст? Если Мики исчезнет, я мигом лишусь того положения, которое занимала при ней, вернусь туда, откуда начала. Всю неделю я послушно выполняла инструкции Жанны, хотя так и не набралась смелости вникнуть в них до конца. Я смачивала прокладку под краном, слегка отжимала и чувствовала, как вместе с водой утекает моя решимость.
– Не понимаю, чего вы добиваетесь? – спросила я у Жанны по телефону. – Знаете что, либо немедленно приезжайте, либо я все бросаю.
– Ты делала то, что я велела?
– Да. Но мне хочется знать, что будет дальше. Не могу понять, какой вам интерес во всей этой истории? Зато прекрасно понимаю, что для меня он нулевой.
– Не болтай глупостей. Как Мики?
– Хорошо. Плавает в море, мы играем в мяч в пустом бассейне. Не получилось налить в него воду. Не знаем, как это сделать. Ходим гулять.
– Есть мальчики?
– Ни одного! Держу ее за руку, чтобы она заснула. Она говорит, что с любовью для нее так или иначе навсегда покончено. Когда немного выпьет, рассказывает о вас.
– Ты умеешь говорить, как Мики?
Я не поняла вопроса.
– А вот в этом-то, моя милая, и кроется твой личный интерес в продолжении начатого. Поняла? Нет? Не важно. Ну давай, скажи мне что-нибудь голосом Мики, попробуй ее скопировать, а я послушаю.
– Разве это жизнь? Начнем с того, что Жанна совсем сбрендила. Знаешь, кто она по зодиаку? Телец. Остерегайся тельцов, пташечка, они рогатые, забодают… У них нет сердца, один ум. А ты под каким знаком родилась? Рак? Неплохо. У тебя глаза рачьи. Знавала я одного, у него были такие же – большие-пребольшие, вот такие, смотри. Странно, а мне вот Жанну жалко, несчастная она девка. На десять сантиметров всего перебрала, и вся жизнь псу под хвост! Знаешь, что она вообразила?
– Довольно! – оборвала меня Жанна. – Я этого знать не желаю.
– А зря, весьма любопытно, хотя по телефону и правда всего не расскажешь. Ну как, похоже?
– Нет, ты только повторяешь ее слова, сама ничего не придумала. А если придется импровизировать? Поразмысли хорошенько. Я приеду через неделю, как только она даст мне отмашку.
– И прихватите с собой убедительные объяснения. Вы столько раз твердили мне: «Поразмысли хорошенько», что я и впрямь начала размышлять.
Вечером в машине по пути в Бандоль, где Мики собиралась поужинать, она призналась мне, что познакомилась с забавным пареньком. Забавный парень с забавными идеями. Она посмотрела на меня и добавила, что ей и впрямь начинает здесь нравиться.
Она не делилась со мной финансовыми проблемами. Когда мне нужны были деньги, я просила у нее. На следующий день, не сказав мне ни слова, она остановила машину у почты в Аа-Сьота. Мы зашли; я была ни жива ни мертва, оказавшись там вместе с ней. Да еще служащая, как назло, спросила меня:
– Вам Флоренцию?
К счастью, Мики не обратила внимания или решила, что обращаются к ней. Она действительно собиралась посылать телеграмму во Флоренцию. И очень веселилась, пока ее писала. Дала прочитать, и я увидела, что она просит денег, а значит, Жанна скоро будет здесь. Та самая знаменитая телеграмма: «…в лобик, глазки, носик, губки, ручки, ножки. Будь милосердна…»
Жана приехала три дня спустя, 17 июня, на своем белом «фиате»; светлые волосы перехвачены платком. Смеркалось. На вилле было полно народу: парни и девушки, которых Мики подцепила на местном пляже и привела с собой. Я побежала навстречу Жанне – она парковалась. Она ограничилась тем, что протянула мне один из своих чемоданов и повела за собой в дом.
Ее появление сперва встретили молчанием, а затем беспорядочным бегством. Мики, даже не поздоровавшись, вышла в сад и с патетическим видом стала прощаться с гостями, заклиная их прийти снова, когда наступит более удачный момент. Она напилась и была перевозбуждена. Жанна, которую очень молодило легкое платье, уже наводила порядок в доме.
Мики вернулась, плюхнулась в кресло и, не выпуская стакана из рук, попросила меня перестать изображать из себя уборщицу (я помогала Жанне), напомнив свое предостережение: если я хоть раз послушаюсь эту гренадершу, мне конец.
Потом она сказала Жанне:
– Я тебя просила прислать чек, зачем ты сама приперлась? Давай чек, переночуй здесь, если хочешь, но чтобы завтра духу твоего здесь не было.
Жанна подошла к ней, долго на нее смотрела, потом нагнулась, подхватила на руки и отнесла в душ. Позже она нашла меня – я сидела на бортике бассейна – и сказала, что Мики угомонилась и можно прокатиться.
Я села в ее машину, и мы доехали до сосновой рощи между мысом Кадэ и Ле-Лек.
– Четвертого июля у тебя день рождения, – сказала Жанна. – Вы поужинаете в каком-нибудь ресторане и вместе отпразднуете. Впоследствии это не вызовет никаких вопросов. Той ночью все и случится. В каком сейчас виде прокладка?
– Вся пористая, как промокашка. Но план ваш совершенно дурацкий! Гайка перекрывает утечку газа.
– Ну ты и дурочка! Гайка, которая будет на трубе в ту ночь, ничего не перекроет. У меня есть другая гайка, точно такая же, я прихватила ее у того же газовщика. Только эта треснутая и ржавая. Ты меня слушаешь? Пожар, следствие, экспертиза – все будет чисто, комар носа не подточит. Колонку установили в нынешнем году, обнаружат бракованную гайку, которая уже успела заржаветь. Дом застрахован на мизерную сумму: я сама об этом позаботилась и выбрала его не случайно. Страховые компании не станут связываться. Весь вопрос только в тебе.
– Во мне?
– Ты сумеешь занять ее место?
– Я-то полагала, что вы и это продумали. Что у вас есть тайный план, о котором я и не догадываюсь.
– Тайного плана нет.
– Выходит, я должна справиться сама?
– Если я окажусь здесь во время пожара, то при опознании моим словам вряд ли поверят. А ведь я должна буду опознать тебя первой. Ну и вообще, как по-твоему, какие мысли вызовет мое присутствие на вилле?
– Не знаю.
– И двух суток не пройдет, как все выплывет наружу. А если вы будете только вдвоем и если ты выполнишь все мои указания, проблем не возникнет.
– Мне придется ударить Мики?
– Мики будет пьяна. Дашь ей лишнюю таблетку снотворного. Поскольку вы с Мики поменяетесь местами и ей наверняка сделают вскрытие, позаботься уже сейчас, чтобы в твоем организме тоже присутствовало снотворное. А в тот день ешь те же блюда и пей те же напитки, что и она, особенно при свидетелях.
– И мне придется получить ожоги?
Не тогда ли Жанна притянула меня к себе и погладила по щеке, чтобы ободрить? Пересказывая мне потом эту сцену, она утверждала, что так и было и что именно с той минуты она почувствовала привязанность ко мне.
– Вот тут вся проблема. Если останется хоть малейшая возможность различить вас, мы обе пропали, вообще нет смысла ввязываться в эту историю, потому что мне придется признать в тебе До.
– Нет, я ни за что не смогу.
– Сможешь! Клянусь тебе, если будешь меня слушаться, придется потерпеть не больше пяти секунд. А потом ты ничего не почувствуешь. И когда проснешься, я буду рядом.
– Что именно не должно различаться? И где гарантия, что я тоже не погибну?
– Лицо и руки, – сказала Жанна. – Всего пять секунд, начиная с того мгновения, когда тебя коснется огонь, и до того, как ты окажешься в полной безопасности.
Я смогла. Жанна провела с нами две недели. Потом нашла какой-то предлог и первого июля отправилась якобы по делам в Ниццу. На три дня я осталась наедине с Мики. Я смогла вести себя как ни в чем не бывало. Я смогла пойти до конца.
Вечером 4 июля автомобиль «эм-джи» видели в Бандоле. Видели, как Мики хлещет спиртное в компании своей подружки Доменики и еще полудюжины случайных знакомых. В час ночи маленькая белая машина устремилась в сторону мыса Кадэ, за рулем сидела Доменика.
А еще через час вилла загорелась со стороны гаража и ванной Доменики. В смежной спальне заживо сгорела двадцатилетняя девушка, на ней были пижама и кольцо на правой руке, что позволило опознать в ней меня. Вторая не сумела вытащить ее из огня, хотя, похоже, пыталась ее спасти. На первом этаже, куда перекинулось пламя, вторая девушка точно повторила последние движения марионетки: подожгла кусок ткани – ночную рубашку Мики – и с истошным воплем прижала к лицу. Пять секунд спустя все и вправду было кончено. Она рухнула внизу у лестницы, так и не сумев добежать до бассейна, где больше не играли в мяч, а плескалась вода, мерцающая от долетавших до нее искр.
Я смогла.
– В котором часу ты в первый раз вернулась на виллу?
– Около десяти вечера, – сказала Жанна. – Вы уже давно уехали в ресторан. Я поменяла гайку и включила газ, но не зажгла фитиль. Когда ты поднялась наверх, достаточно было бросить в ванну клочок горящей ваты. Но сначала ты должна была дать Мики снотворное. Полагаю, ты так и поступила.
– Где ты была все это время?
– Я вернулась в Тулон и постаралась, чтобы меня там заметили. Зашла в ресторан, сказала, что еду из Ниццы на мыс Кадэ, но когда я во второй раз приехала на виллу, она еще не горела. Было два часа ночи, и я поняла, что ты запаздываешь. Мы рассчитывали, что к двум часам все будет кончено. Скорее всего, оказалось непросто увезти Мики домой. Не знаю. Мы условились, что в час ночи ты притворишься, что тебе нехорошо, и ей придется посадить тебя в машину, сесть за руль и вернуться на виллу. Но что-то не сработало, поскольку на обратном пути машину вела ты. Или же свидетели ошиблись.
– А что ты делала?
– Ждала на дороге. В четверть третьего я увидела, что начинается пожар. Я еще немного постояла. Не хотела подъезжать к дому первой. Когда я нашла тебя возле лестницы, у дома уже толпилось человек пять или шесть в пижамах и халатах, они были в панике и не знали, что делать. Потом приехали пожарные из Ле-Лек и потушили огонь.
– Разве предполагалось, что я постараюсь вытащить ее из моей спальни?
– Нет. Но, поскольку твое мужество произвело впечатление на полицейских из Марселя, идея оказалась неплохой. Правда, крайне опасной. Наверное, поэтому ты и была черной с головы до ног. Скорее всего, ты оказалась в ловушке в спальне и выпрыгнула в окно. По плану ты должна была поджечь ночную рубашку внизу, на первом этаже. Мы по сто раз отсчитывали, сколько нужно сделать шагов, чтобы добежать до бассейна. Семнадцать. Ты, кстати, должна была немного подождать, пока сбегутся соседи, а потом уже поджечь рубашку и прыгнуть в бассейн у них на глазах. Но ты, похоже, не стала ждать. В конце концов, в последний момент ты просто могла испугаться, что тебя вовремя не вытащат из воды, и не прыгнула.
– Может быть, я потеряла сознание, когда закрывала голову горящей рубашкой, и не могла двигаться?
– Не знаю. Рана на голове была большая и глубокая. Доктор Шавер считает, что ты прыгнула со второго этажа.
– Удивительно, как я вообще осталась жива! У меня на голове полыхала рубашка, а я так и не добралась до бассейна… Знаешь, все-таки твой план оказался не слишком удачным…
– Нет, план был нормальный. Мы сожгли четыре похожие рубашки. Больше семи секунд это не заняло ни разу, даже когда не было ветра. До бассейна ты добралась бы за семнадцать шагов. Пять, пусть даже семь секунд, обожжены только лицо и руки, – нет, исключено, ты не могла умереть. Но рана на голове вообще не входила в план. Как и ожоги на теле.
– Но разве я могла действовать не по плану? С какой стати я вдруг перестала бы тебя слушаться?
– Я рассказываю тебе так, как понимаю сама, – пожала плечами Жанна. – Похоже, ты не во всем меня слушалась. Реальность намного сложнее. Тебе было страшно – ты боялась предстоящего испытания, боялась думать о последствиях, боялась меня. Думаю, в последний момент ты решила что-то изменить или добавить. Ее нашли на пороге спальни, хотя она должна была лежать в кровати или рядом. Возможно, в какой-то момент ты действительно пыталась ее спасти. Не знаю.
Десять ночей, пятнадцать ночей в том октябре мне снился один и тот же сон: я действую невероятно быстро, но безуспешно, пытаясь спасти девушку с длинными волосами – то она горит в огне, то тонет, то на нее наезжает огромная неуправляемая машина. Я просыпалась в холодном поту, укоряя себя за трусость. Нужно быть по-настоящему трусливой, чтобы подмешать несчастной девушке снотворного, а потом спалить ее заживо. Ужасно трусливой, чтобы тешиться ложью, будто я пыталась ее спасти. Амнезия была для меня единственным выходом. Я ничего не помнила только потому, что я, невинный ангелочек, ни за что на свете не вынесла бы собственных воспоминаний.
Мы оставались в Париже до конца октября. Я смотрела летние пленки с Мики. По двадцать, тридцать раз. Я усвоила ее жесты, походку, манеру быстро поднимать взгляд в камеру, на меня.
– И в речи у нее присутствовала такая же торопливость, – наставляла меня Жанна. – Ты говоришь слишком медленно. Она начинала следующую фразу, не закончив предыдущей. Перескакивала с одной мысли на другую, будто слова ничего не значили, будто собеседник уже и так давно все понял.
– К тому же она была умнее меня.
– Я этого не говорила. Попробуй еще раз.
Я пробовала. У меня получалось. Жанна давала мне сигарету, щелкала зажигалкой, смотрела изучающе:
– Ты куришь, как она. Разница только в том, что ты действительно куришь, а она делала одну-две затяжки и гасила сигарету в пепельнице. Хорошенько запомни: она все бросала, едва начав. Новая мысль интересовала ее всего несколько секунд, переодевалась она по три раза на дню, мальчики не задерживались дольше недели, сегодня ей нравился грейпфрутовый сок, а завтра – водка. Две затяжки, и бросаешь сигарету. Это нетрудно. Можешь тут же закурить новую. Так даже лучше.
– И накладнее, нет?
– А вот это уже твои слова, она так бы ни за что не сказала… Никогда не повторяй такого.
Она посадила меня за руль «фиата». Проделав несколько маневров, я уже могла водить машину довольно уверенно.
– А что стало с «эм-джи»?
– Сгорела вместе со многим другим. То, что от нее осталось, нашли в гараже. С ума можно сойти, ты держишь руль в точности как она. Не такая уж ты была дурочка, в наблюдательности тебе не откажешь. Хотя, надо признать, водила ты только ее машину. Будешь паинькой, я куплю тебе такую же, когда будем на юге. Но уже на «твои» деньги.
Она одевала меня, как Мики, делала макияж, как у Мики. Широкие шерстяные юбки, нижние юбки, белье – белое, цвета морской волны, небесно-голубое. Лодочки фирмы Рафферми.
– Как тебе жилось, когда ты клеила каблуки на фабрике?
– Мерзко. Ну-ка повернись еще раз.
– Когда я поворачиваюсь, у меня кружится голова.
– А у тебя красивые ноги. И у нее ножки были прелестные. Нет, я совсем запуталась. А вот подбородок она держала выше, вот так, посмотри. Пройдись-ка.
Я подчинялась: ходила, садилась, вставала. Делала несколько па, словно танцуя вальс. Выдвигала ящики. Когда говорила, поднимала указательный палец на итальянский манер. Старалась смеяться громче и в более высоком регистре. Держалась очень прямо, слегка расставив ноги, ступни по-балетному широко развернуты. Я говорила: «Мюрно, вот фигня, чао, рехнуться можно, да уверяю тебя, бедняжка я, люблю, не люблю, знаешь что, навалом». Я качала головой в знак сомнения, потупив глаза.
– Неплохо. Когда сидишь в такой юбке, старайся не оголять ноги. Держи их параллельно, прижатыми другу и при этом слегка под углом. Иногда я просто не могу вспомнить, как делала она.
– Знаю: лучше, чем я.
– Я так не сказала.
– Ты так подумала. Ты злишься. Знаешь, я ведь стараюсь. Совсем запуталась в этой фигне.
– А вот сейчас сказала – ну точь-в-точь она! Продолжай.
Мики словно мстила мне. Она присутствовала во мне ощутимее, чем та, прежняя Доменика, она управляла мной – моими непослушными ногами, моим изнуренным мозгом.
Однажды Жанна отвезла меня к друзьям покойной. Она не отходила от меня ни на шаг, рассказывала, какая я несчастная, короче, все прошло нормально.
На следующий день я получила разрешение подходить к телефону. Все меня жалели, с ума сходили от волнения, умоляли встретиться хотя бы на пять минут. Жанна снимала вторую трубку, слушала, потом объясняла, с кем я говорила.
Правда, Жанны не оказалось дома, когда однажды утром позвонил Габриель, любовник До. Он сказал, что знает о моей болезни, и сам объяснил мне, кто он такой.
– Я хочу вас увидеть, – добавил он.
Я не знала, как изменить голос. Я так боялась ляпнуть лишнее, что в конце концов просто замолчала.
– Вы меня слышите? – спросил он.
– Я пока еще не могу встретиться с вами. Мне надо подумать. Вам трудно понять, в каком я состоянии.
– Послушайте, я должен вас увидеть. Я не мог дозвониться до вас целых три месяца, но теперь просто так не отстану. Я должен кое-что узнать. Я приеду.
– Я не открою дверь.
– Тогда берегитесь, – предупредил он. – У меня есть одно неприятное качество: я очень упрям. На ваши проблемы мне глубоко наплевать. А вот у До проблемы посерьезнее – она умерла. Так мне приехать или нет?
– Прошу вас. Вы не понимаете. Я никого не хочу видеть. Дайте мне немного времени. Обещаю, что мы с вами увидимся позже.
– Я еду, – сказал он.
Жанна вернулась до его прихода и приняла его. Я слышала их голоса из холла на первом этаже. Я лежала на кровати, зажимая рот стиснутым кулаком в белой перчатке. Потом хлопнула входная дверь и Жанна пришла обнять меня.
– Он не опасен. Вероятно, ему казалось, что долг чести велит расспросить тебя о смерти его девушки, только и всего. Успокойся.
– Я не хочу его видеть.
– И не увидишь. Всё позади. Он ушел.
Меня приглашали в гости. Я общалась с людьми, которые не знали, о чем со мной говорить, и довольствовались рассказами Жанны, а мне желали держаться.
В один дождливый вечер Жанна даже устроила небольшой прием в особняке на улице де Курсель.
За два или три дня до нашего отъезда в Ниццу. Что-то вроде пробного экзамена или генеральной репетиции, прежде чем запустить меня в новую реальность.
Я находилась далеко от Жанны, в одной из комнат первого этажа, когда увидела Франсуа Руссена, которого никто не приглашал. Она тоже его заметила и, переходя от одной группы гостей к другой, стала медленно продвигаться в мою сторону.
Франсуа сказал мне, что пришел сюда не как назойливый любовник, а как помощник, сопровождающий своего босса. И все-таки мне показалось, что он скорее настроен вести себя как любовник, но тут подоспела Жанна.
– Оставьте ее в покое или я вас отсюда вышвырну, – заявила она.
– Не стоит грозить тем, на что вы не способны. Послушайте, Мюрно, один удар – и вы в нокауте. И клянусь, я не отступлю, если вы не прекратите меня донимать.
Они говорили вполголоса, с виду вполне приветливо, словно добрые друзья. Я взяла Жанну под руку и попросила Франсуа уйти.
– Мики, мне нужно с тобой поговорить, – настаивал он.
– Мы уже поговорили.
– Но я не успел тебе все рассказать.
– Хватило и того, что успел.
Теперь уже я увела Жанну подальше от него. Он сразу же ушел. Я видела, как он перебросился несколькими словами с Франсуа Шансом, а когда он надевал плащ, наши взгляды встретились. В его глазах можно было прочесть только ярость. Я отвернулась.
Вечером, когда гости разошлись, Жанна долго прижимала меня к себе, сказала, что я держалась именно так, как она рассчитывала, что у нас все получится – да что там, уже получилось.
Ницца. Отец Мики, Жорж Изоля, оказался очень худым, очень бледным и очень старым. Он смотрел на меня полными слез глазами, голова у него тряслась. Он даже не осмеливался меня обнять. Когда он наконец решился, я тоже зарыдала. Абсурдное состояние: я не чувствовала себя ни испуганной, ни несчастной, скорее наоборот – меня буквально распирало от счастья, когда я увидела, насколько счастлив он. Мне кажется, я на несколько минут забыла, что я не Мики.
Я обещала часто навещать его. Уверила, что хорошо себя чувствую. Вручила ему подарки и сигареты, осознавая, как это мерзко с моей стороны. Жанна увела меня. В машине она дала мне выплакаться вволю, но потом попросила прощения за то, что хочет воспользоваться моим шоком – она договорилась, что нас примет доктор Шавер, – и отвезла меня прямо к нему. Она полагала, что со всех точек зрения будет только лучше, если он увидит меня в таком состоянии.
Должно быть, тот подумал, что потрясение от встречи с отцом угрожает моему выздоровлению. Он нашел у меня крайнее физическое и нервное истощение и велел Жанне какое-то время никого ко мне не пускать. Чего она и добивалась.
Именно таким я его и запомнила: грузный, волосы ежиком, крупные, как у мясника, руки. Вообще-то я видела его всего один раз, между двумя вспышками яркого света, то ли до, то ли после операции. Он сообщил мне об опасениях своего шурина, доктора Дулена, и открыл папку, которую тот ему прислал.
– Почему вы перестали посещать его?
– Эти сеансы приводили ее в ужасное состояние, – вмешалась Жанна. – Я говорила с ним по телефону. Он сам решил, что разумнее их прекратить.
Шавер, который был старше и, по-видимому, увереннее в себе, чем доктор Дулен, заметил Жанне, что спрашивает у меня, а не у нее, и будет очень признателен, если она оставит нас. Она отказалась:
– Я хочу знать, как ее лечат. Я вам полностью доверяю, но не оставлю ее наедине ни с кем. Вы можете говорить с ней в моем присутствии.
– Что вы в этом понимаете? – возразил он. – В истории болезни говорится, что вы сопровождали ее на все сеансы доктора Дулена. И он ни капельки не продвинулся после ее выхода из клиники. Вы хотите ее вылечить? Да или нет?
– Я хочу, чтобы Жанна осталась, – сказала я. – Если ей придется уйти, мы уйдем вместе. Доктор Дулен обещал, что память вернется очень скоро. Я делала все, чего он от меня требовал. Играла с кубиками и проволочками. Часами излагала ему свои проблемы. Он делал мне уколы. И если он ошибся, то Жанна тут ни при чем.
– Да, он ошибся, – вздохнул Шавер, – и теперь я начинаю понимать, по какой причине.
Я заметила в открытой папке страницы, испещренные моим автоматическим письмом.
– Так он ошибся? – удивилась Жанна.
– Прошу вас, не цепляйтесь к словам, вы ведь не понимаете, что я имел в виду. У нашей девочки нет никакого повреждения мозга, но ее воспоминания заканчиваются на первых пяти или шести годах жизни, как у дряхлой старушки. Однако навыки сохранились. Любой специалист по нарушениям памяти и речи диагностирует ее состояние как частичную амнезию. Потрясение, эмоции… В ее возрасте это может длиться три недели или три месяца. Если доктор Дулен ошибся, то сам понял это, иначе не обратился бы ко мне. Я хирург, а не психиатр. Вы читали то, что она написала?
– Да, читала.
– Почему для нее так важны слова «руки», «волосы», «глаза», «нос», «рот»? Они часто попадаются в тексте.
– Не знаю.
– И я тоже, вообразите себе. Но я знаю одно: девочка была больна еще до несчастного случая. Проявляла ли она экзальтированность, агрессивность, эксцентричность? Наблюдалась ли у нее тенденция жалеть саму себя, плакать во сне, видеть кошмары? Замечали ли вы за ней внезапные вспышки гнева, как в тот день, когда она замахнулась загипсованной рукой на моего шурина?
– Я не понимаю. Мики очень эмоциональна, ей двадцать лет, допустим, она вспыльчива от природы, но отнюдь не больна. Напротив, она всегда была на редкость разумной.
– Боже правый! Да разве я говорю, что она неразумна? Давайте попробуем понять друг друга. Еще до пожара у этой девочки наверняка наблюдались некоторые признаки истерии. Замечу, что людей, страдающих этим пороком, намного больше, чем, скажем, коллекционеров марок или курильщиков трубок. Когда я утверждаю, что она была больна, это прежде всего мое личное, субъективное мнение, и речь идет о начальной стадии заболевания. Кроме того, некоторые виды амнезии или афазии являются типичными симптомами истерии.
Он встал, обогнул стол, подошел ко мне – я сидела на кожаном диване рядом с Жанной, – взял меня за подбородок и повернул к ней мое лицо:
– Разве она похожа на маразматичку? У нее не частичная, а избирательная амнезия. Объясню проще, чтобы было понятно. Она забыла не какой-то определенный отрезок своей жизни или отрезок времени, пусть даже довольно большой. Она попросту отказывается что-то или кого-то вспоминать. Знаете, почему доктор Дулен пришел к такому заключению? Потому что даже до четырех- или пятилетнего возраста у нее в памяти уже есть провалы. Травматическое событие должно быть связано – прямо или косвенно – с таким количеством воспоминаний, начиная с самых ранних, что она по очереди вычеркнула их все, одно за другим. Понимаете, что я хочу сказать? Вы когда-нибудь кидали в воду камешки? Концентрические круги, которые от них расходятся, могут послужить иллюстрацией.
Он отпустил мой подбородок и очертил в воздухе круги.
– Возьмем рентгеновские снимки и описание хирургической операции, – продолжал он, – и вы убедитесь, что моя роль свелась к тому, что я ее только залатал. Сто четырнадцать швов. Уверяю вас, в тот вечер я действовал точно, я достаточно компетентен в своей области и готов утверждать, что не задел мозг. Здесь речь идет не о травме и даже не о последствиях физического шока: тут причину надо в первую очередь искать в душе, а не в голове. Это типичное психологическое вытеснение, так что девочка уже была больна.
Больше я выдержать не могла. Я встала и попросила Жанну увезти меня, но он крепко схватил меня за руку.
– Я нарочно старался тебя напугать, – сказал он, повысив голос. – Возможно, ты выздоровеешь сама, а возможно, и нет. Но если ты попросила бы у меня один-единственный полезный совет, я бы ответил: приходи ко мне снова. А еще подумай вот о чем: пожар произошел не по твоей вине, девушка погибла не из-за тебя. Желаешь ты ее вспоминать или нет, но она существовала. Красивая девушка, твоя ровесница, звали ее Доменика Лои, и она действительно умерла, и тут ничего не изменишь.
Он успел отпустить мою руку, прежде чем я успела его ударить. Сказал Жанне, что полагается на нее и надеется увидеть меня снова.
Мы провели в Ницце три дня – в гостинице на берегу моря. Октябрь уже подходил к концу, но на пляже еще были купальщики. Я смотрела на них из окна нашего номера и убеждала себя, что узнаю этот город, этот запах водорослей и соли, который приносил с собой ветер.
Жанна ни за что на свете не собиралась снова показывать меня доктору Шаверу. Он считала его не просто кретином, а еще и хамом. По ее словам, он сам страдал душевным заболеванием, только не истерией, а паранойей. Он заштопал столько голов, что его собственный мозг превратился в подушечку для иголок. У него самого голова дырявая.
А я все-таки хотела бы увидеться с ним еще раз. Конечно, он вел себя грубо, но я жалела, что прервала его. Он не все успел мне рассказать.
– Он вообразил, что ты хочешь забыть саму себя! – потешалась Жанна. – Вот так номер.
– Так или иначе, он попал в самую точку. Не строй из себя дуру. Я хочу забыть Мики, только и всего.
– Будь он в курсе, все его блестящие аргументы тут же рассыпались бы. Уж не знаю, что он подразумевает под истерией, хотя, если на то пошло, Мики и впрямь иногда нуждалась в лечении, но ты-то совершенно нормальная. Я ни разу не видела тебя перевозбужденной или взвинченной, как она.
– Но ведь это я хотела ударить доктора Дулена, и тебе врезала тоже я. Что правда, то правда!
– Учитывая состояние, в котором ты находилась, думаю, такое могло случиться с каждым. Я на твоем месте, наверное, схватилась бы за кувалду! Между прочим, ты тоже неделю ходила в синяках от затрещин, даже не попытавшись дать сдачи психопатке, которая, кстати, была с тобой в одной весовой категории. Но речь ведь не о ней, а о тебе!
На третий день она объявила, что мы возвращаемся на мыс Кадэ. Приближался момент оглашения завещания. Ей обязательно нужно присутствовать, а я останусь на несколько дней одна на вилле с прислугой. Она считала, что со своей ролью во Флоренции я пока не справлюсь. Ремонт дома на мысе Кадэ начался через две недели после пожара, и теперь нежилой оставалась только комната Доменики. Там я буду вдали от людей, и спокойная обстановка наверняка поможет выздоровлению.
По этому поводу мы поссорились, впервые с момента моего бегства от нее в Париже. Одна мысль о том, что придется вернуться на виллу, где еще не успели устранить все следы пожара, а тем более выздоравливать там, приводила меня в ужас. Но я, как всегда, уступила.
Днем Жанна оставила меня одну на террасе отеля. Она вернулась на другой машине, кабриолете «фиат 1500», не белой, а светло-голубой, и сказала, что она моя. Она вручила мне документы и ключи, я села за руль и покатала ее по городу.
На следующий день мы двинулись в путь по шоссе Корниш и автотрассе на Тулон: Жанна впереди на своей машине, я на своей следом за ней. Во второй половине дня мы уже добрались до мыса Кадэ. Мадам Иветта ждала нас, старательно выметая остатки штукатурки и гравия, брошенные строителями. Она не решилась сказать, что не узнает меня, расплакалась и скрылась в кухне, причитая с сильным южным акцентом: «Бедный наш мир, бедный мир».
Дом был приземистый, с почти плоской крышей. Наружные стены еще не до конца покрасили. В той части виллы, которую не затронул пожар, темнели огромные налеты копоти. Гараж и столовую, где мадам Иветта подала нам обед, перестроили полностью.
– Не знаю, любите ли вы по-прежнему барабульку, – говорила мне мадам Иветта, – но подумала, что вам понравится. Вы рады снова вернуться в наши прекрасные края?
– Оставь ее в покое, – отрезала Жанна.
Я попробовала рыбу и объявила, что очень вкусно. Мадам Иветта немного успокоилась.
– Знаешь, Мюрно, ты могла бы уже научиться уму-разуму, – проворчала она. – Не съем я твою малышку.
Поставив на стол фрукты, она нагнулась и чмокнула меня в щеку. Сказала, что не только Мюрно за меня переживала. Все эти три месяца не было ни дня, чтобы кто-нибудь в Ле-Лек не справлялся обо мне.
– Один малец даже заявился сюда вчера днем, когда я наверху убирала. Вы, видно, очень даже его привечали.
– Кто заявился?
– Малец, парнишка. Должно быть, ваших лет. От силы двадцать два – двадцать три годка будет. Поверьте, с таким водиться не стыдно. Писаный красавчик и пахнет так приятно, ну прямо как вы. Я знаю, что говорю, – я его поцеловала, ведь я помню его еще с тех пор, как он под стол пешком ходил.
– А что, Мики была с ним знакома? – насторожилась Жанна.
– Да уж не иначе. Он то и дело меня спрашивает, когда вы вернетесь да где вы.
Жанна с недовольным видом уставилась на нее.
– Само собой, он еще наведается, – добавила мадам Иветта. – Он тут неподалеку. Работает на почте в Ла-Сьота.
В час ночи я лежала в комнате, которую занимала Мики в начале лета, и не могла заснуть. Мадам Иветта уехала в Ле-Лек. Около полуночи я услышала, как Жанна ходит в моей бывшей спальне, а потом – в отремонтированной ванной. Наверное, она проверяла, не осталось ли чего-нибудь подозрительного, хотя здесь уже потрудились и следователи, и строители.
Потом она улеглась в третьей спальне в конце коридора. Я встала и пошла к ней. Она лежала в белой рубашке на расстеленной кровати и читала книгу некоего Деле под названием «Расстройства памяти».
– Не ходи босиком, – сказала она. – Либо садись, либо надень мои туфли. У меня где-то в чемоданах должны быть тапки.
Я вынула у нее из рук книгу, положила на тумбочку и забралась на кровать рядом с ней.
– Кто этот парень, Жанна?
– Понятия не имею.
– Что я такого могла сказать по телефону?
– Ничего, что мешало бы теперь спать. Он может представлять опасность только в одном случае: если видел телеграмму и слышал все наши разговоры. Но это маловероятно.
– А почта в Ла-Сьота большая?
– Не знаю. Нужно будет туда завтра заехать. А теперь пора спать. Я, кстати, не уверена, что телефонные разговоры идут через Ла-Сьота.
– Тут внизу есть телефон, я видела. Можно проверить прямо сейчас.
– Не дури. Вернись в постель.
– А можно я лягу с тобой?
В темноте она вдруг сказала, что есть один неприятный момент, о котором стоит серьезно задуматься:
– В ванной среди разных обгоревших вещей я нашла гаечный ключ. Он лежал внутри стиральной машины. Это не мой. Тот, которым я пользовалась в вечер пожара, я выбросила. Может быть, ты купила ключ, чтобы каждый день отвинчивать гайку?
– Я бы тебе сказала. И наверняка избавилась бы от него.
– Не знаю. Я об этом не думала. Я полагала, что ты взяла ключ в ящике с инструментами в багажнике машины. Так или иначе, следователи его не нашли или не придали ему значения.
Позже я привстала, чтобы проверить, спит ли она. Обращаясь в темноту, я спросила, почему она была так добра ко мне тогда, в первый день в клинике, – только ради того, чтобы довести игру до конца? Она не отвечала, и я добавила, что изо всех сил пытаюсь все вспомнить и помочь ей. Еще я сказала, что мне очень нравится моя голубенькая машина и все остальное, что она мне купила.
Она пробормотала, что уже спит.
Все следующие дня я продолжала тренировку, как это называла Жанна. Реакция мадам Иветты подтверждала, что я делаю успехи. То и дело она повторяла:
– Ну вы совсем не изменились!
Я старалась вести себя более энергично и взбалмошно, потому что Жанна иногда сердилась, что я какая-то полуживая, или говорила: «Отлично, мадемуазель мямля, еще чуть-чуть, и нам прямая дорожка на панель в Южной Америке. Там хотя бы повеселее, чем во французской тюрьме».
Поскольку мадам Иветта почти весь день толклась на вилле, нам приходилось уезжать. Жанна возила меня в Бандоль, как, вероятно, делала Мики три месяца назад, или же мы валялись на пляже. Как-то в полдень один рыбак, проплывавший мимо на своем баркасе, казалось, оторопел при виде осенней курортницы в купальнике и белых перчатках.
Парень, которого упоминала мадам Иветта, так и не появился. Почтовое отделение в Ла-Сьота показалось нам довольно большим, вряд ли меня могли подслушать, но телефонная связь с мысом Кадэ действительно шла через них.
За четыре дня до оглашения завещания Жанна погрузила в багажник машины свой чемодан и отбыла во Флоренцию. Накануне вечером мы поехали на моем «фиате» поужинать в Марсель. За столом она неожиданно стала весело и безмятежно рассказывать о своих родителях (она родилась в Казерте и, вопреки французской фамилии, была итальянкой), о том, как начинала работать у Рафферми, о «золотом времени» с восемнадцати до двадцати шести лет, когда она принадлежала самой себе. Когда мы возвращались домой, где-то между Кассисом и Ла-Сьота она обняла меня, положила голову мне на плечо и придерживала руль всякий раз, когда меня заносило на крутых поворотах.
Она обещала мне вернуться из Флоренции как можно скорее, как только уладит дела, связанные с завещанием. За неделю до смерти Рафферми добавила второй конверт с ограничительным условием, где оговаривалась точная дата оглашения завещания – день моего совершеннолетия, на тот случай, если она скончается раньше. То ли старуха специально старалась досадить Мики (теория Жанны), то ли просто чувствовала приближение конца и хотела дать поверенным время разобраться с расчетами (теория Франсуа Шанса). Мне казалось, что никакой разницы нет, но Жанна объяснила, что внесение добавлений в завещание может повлечь за собой больше осложнений, чем простая замена старого завещания новым, однако в любом случае многочисленная родня Рафферми использует любой предлог, чтобы вставить нам палки в колеса.
После нашего визита в Ниццу было решено, что Жанна заедет по дороге за отцом Мики и возьмет его с собой во Флоренцию. Из-за присутствия мадам Иветты в момент нашего расставания Жанна ограничилась лишь банальными напутствиями: «Ложись пораньше» и «Будь умницей».
Мадам Иветта обосновалась в спальне Жанны. В первую ночь я совсем не могла спать. Я спустилась в кухню выпить воды. Затем, увидев, какая стоит чудесная ночь, накинула куртку Жанны прямо на ночную рубашку и вышла в сад. В темноте обошла виллу. Сунув руку в карман куртки, нащупала пачку сигарет. Я прислонилась к стене возле гаража, достала сигарету и поднесла к губам.
Кто-то рядом со мной чиркнул спичкой.