Все началось в один февральский день в банке, где работала До. Впоследствии Ми называла их встречу (разумеется, все должны были смеяться) «счастливым шансом». Тот чек ничем не отличался от остальных, проходивших через руки Доменики с девяти утра до пяти вечера за вычетом сорокапятиминутного перерыва на обед. Внизу стояла подпись владельца счета Франсуа Шанса, но, проделав приходную операцию, Доменика прочитала на обороте имя получателя: Мишель Изоля.

Почти машинально она взглянула поверх голов других служащих и увидела возле окошек кассиров голубоглазую девушку с длинными темными волосами и в бежевом пальто. До продолжала сидеть за своим столом, пораженная не столько появлением Ми, сколько ее красотой. Хотя одному богу известно, не придумала ли До себе их встречу. Ведь однажды они точно так же столкнулись на круизном лайнере (лайнере!), в другой раз – в театре (куда До никогда не ходила) или на итальянском побережье (она ни разу не была в Италии). Короче говоря, встречи случались в том мире, который немножко отличался от реальности и в котором сама До не была настоящей До, – мире, который воображаешь перед сном, когда совершенно свободно можно нафантазировать все, что душе угодно.

Но сегодняшняя встреча – за четверть часа до закрытия банка, возле окошек кассы, на которые она смотрела ежедневно вот уже два года, – была совершенно реальной, хотя, как ни странно, ничуть не удивила ее. И все-таки Ми была так прекрасна, так ослепительна, что затмевала любые сны.

Когда кладешь голову на подушку и начинаешь мечтать, жизнь выглядит гораздо проще. До встречает девушку, сироту, которую превосходит ростом (168 см), умом (оценки в аттестате зрелости не ниже «хорошо»), смекалкой (она умножила состояние Ми какими-то не совсем понятными операциями на бирже), душевными качествами (спасла крестную Мидоля при кораблекрушении, тогда как Ми думала только о себе и в итоге утонула), успехом у мужчин (будущий супруг Ми, итальянский князь, за три дня до свадьбы отдаст предпочтение бедной «кузине», несмотря на чудовищные угрызения совести), короче говоря, превосходит буквально по всем статьям. Ну и по красоте, само собой разумеется.

Ми стала настолько обворожительной за прошедшие пятнадцать с лишним лет, что, хотя сновавшие туда-сюда клиенты все время загораживали ее, До испытала почти физическую боль. Она хотела встать, но не могла. Она проследила взглядом, как чек в стопке других сперва попал в руки одной из сотрудниц, а затем – в ячейку кассира. Издали девушка в бежевом пальто выглядела старше двадцати лет и держалась очень уверенно – взяла банкноты, положила в сумку, на секунду сверкнула улыбкой и направилась к выходу, где ее ждала подруга.

Доменика стала пробираться между столами с непонятным отвращением, словно нехотя, помимо собственной воли. Она внушала себе: «Иначе я ее потеряю и никогда больше не увижу. А если увижу, то не осмелюсь заговорить, а она в лучшем случае осчастливит меня равнодушной улыбкой и тут же забудет о моем существовании».

Примерно так и вышло. До догнала обеих на бульваре Сен-Мишель в тот момент, когда они собирались садиться в белую «эм-джи», припаркованную под знаком «Стоянка запрещена». Ми, явно не узнавая, с вежливым интересом взглянула на девушку в блузке, схватившую ее за рукав и, по всей видимости, закоченевшую от холода (что правда, то правда), которая с трудом переводила дыхание, потому что бежала за ней.

До сказала, что она – До. После долгих объяснений Ми как будто вспомнила свою детскую подружку и заметила, что очень забавно вот так неожиданно встретиться. Больше говорить было не о чем. Ми первой сделала попытку поддержать беседу и спросила, давно ли До живет в Париже и служит в банке и нравится ли ей работа. Она представила До своей спутнице – американке с неуместно ярким макияжем, которая уже уселась в машину. Потом сказала:

– Позвони мне как-нибудь на днях. Было приятно снова увидеться.

Ми села за руль, и они укатили в оглушительном реве мотора, работающего на полную мощность. До вернулась в банк в ту самую минуту, когда уже закрывали двери; мысли путались, было ужасно обидно. Как ей позвонить, если я даже не знаю, где она живет. Странно, что мы одного роста, раньше она была намного ниже меня. Я бы тоже выглядела сногсшибательно в таких нарядах. Какая там была сумма, в том чеке? Ей глубоко наплевать, позвоню я или нет. У нее совсем нет итальянского акцента. Из-за моей глупости ей пришлось самой поддерживать разговор. Наверное, она решила, что я непроходимая кретинка. Ненавижу ее. Могу ненавидеть, сколько угодно, но хуже от этого будет только мне.

Она задержалась еще на час после закрытия банка. Отыскала чек в последний момент, когда уже уходили последние служащие. Адреса Ми на нем не было. Она записала адрес владельца счета, Франсуа Шанса.

Она позвонила ему полчаса спустя из кафе «Дюпон-Латен», сказала, что она кузина Ми, они только что случайно встретились, но она не сообразила взять у нее номер телефона. Мужчина на другом конце провода ответил, что, насколько ему известно, у мадемуазель Изоля нет кузин, но все-таки дал ее телефон и адрес «Резиденции Вашингтона» на улице Лорда Байрона.

Выходя из телефонной кабины в подвальном помещении кафе, До решила, что потерпит три дня, прежде чем звонить Ми. В зале ее ждала компания: двое сослуживцев и парень, с которым она была знакома шесть месяцев, четыре месяца назад впервые поцеловалась, два – впервые переспала. Он был худой, милый, слегка витал в облаках, не урод, агент страховой компании.

До села рядом, посмотрела на него, подумала, что не такой уж он милый, вовсе не витает в облаках, да и не такой уж симпатичный, одним словом, типичный страховой агент. Она снова спустилась в подвал и позвонила Ми, но той не оказалось дома.

Девушка без итальянского акцента отозвалась на звонок только через пять дней, после многочисленных ежедневных попыток с шести вечера до двенадцати ночи. В тот раз До звонила из квартиры Габриеля, страхового агента, который спал рядом, накрыв голову подушкой. Была полночь.

Вопреки разумным скептическим ожиданиям, Ми не забыла об их встрече. Извинилась, что редко бывает дома. Вечерами ее вообще трудно застать. Утром, впрочем, тоже.

До заготовила всевозможные хитроумные предлоги, чтобы увидеться, но сумела произнести лишь одну фразу:

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Ладно, – сказала Ми. – Тогда приходи, только по-быстрому, я спать хочу. Я тебя люблю, но мне завтра рано вставать.

В телефоне раздался звук поцелуя и сигнал отбоя. Несколько минут До в оцепенении сидела на кровати, не выпуская трубку из рук. Потом вскочила и бросилась одеваться.

– Уходишь? – спросил Габриель.

Она поцеловала его, не успев до конца одеться и хохоча во все горло. Габриель подумал, что она совсем чокнутая, и снова накрыл голову подушкой. Ему тоже нужно было рано вставать.

Здесь все было колоссальных размеров, бесшумное и на английский манер. Нечто вроде дорогой гостиницы: портье в ливрее, служащие во всем черном за темными стойками. Ми позвонили с известием, что к ней пришли.

До увидела бар в глубине холла, куда вели три ступеньки вниз. Там сидели те, кого можно встретить на лайнерах, модных пляжах и театральных премьерах – в мире, который воображаешь перед сном.

Лифтер довез ее на четвертый этаж. Апартаменты номер 14. До взглянула на себя в зеркале, висевшем в коридоре, пригладила волосы, которые собрала в узел на затылке – распущенные требовали слишком долгой укладки. Прическа эта добавляла ей возраста и серьезности. Тем лучше.

Дверь открыла старуха. Она надевала пальто и собиралась уходить. Крикнула что-то по-итальянски в сторону соседней комнаты и вышла.

Все было очень по-английски, как и внизу: большие кресла, пушистые ковры. Ми появилась в короткой рубашечке, с голыми руками и ногами, во рту зажат карандаш, в руке абажур от лампы. Объяснила, что лампочка перегорела.

– Как дела? Ты разбираешься в технике? Тогда иди посмотри.

В спальне, где пахло американскими сигаретами и стояла незастеленная кровать, До, не снимая пальто, установила абажур на место. Ми порылась в какой-то коробке, пошарила на столе, потом исчезла в соседней комнате. Вернулась, держа в одной руке три купюры по десять тысяч франков, а в другой – махровое полотенце. Протянула деньги растерявшейся До, которая машинально взяла их.

– Столько хватит? – спросила Ми. – Господи, я бы в жизни тебя не узнала!

Она ласково, внимательно смотрела на До своими прекрасными, будто фарфоровыми, глазами. Она и вправду была на редкость хорошенькая – вблизи ей нельзя было дать больше двадцати. Она задержалась ровно на две секунды, потом, будто вспомнив о чем-то очень важном, кинулась к двери ванной, бросив на ходу:

– Чао! Не пропадай, ладно?

– Но я не понимаю…

До пошла за ней следом, протягивая деньги. Ми резко повернулась на пороге; было слышно, как из кранов течет вода.

– Мне не нужны деньги! – повторяла До.

– Разве ты не об этом просила по телефону?

– Я сказала, что хочу с тобой поговорить.

Ми выглядела искренне расстроенной, или озадаченной, или удивленной, а возможно, все вместе.

– Поговорить со мной? О чем?

– Обо всем, – ответила До. – Сядем и просто поболтаем. Только и всего.

– В такое время? Послушай, побудь здесь, я вернусь через две минуты.

До полчаса прождала в спальне, положив деньги на кровать рядом с собой, так и не решившись снять пальто. Ми вернулась в махровом халате, энергично вытирая мокрые волосы полотенцем. Сказала что-то по-итальянски – что именно, До не поняла, – потом спросила:

– Ты не против, если я прилягу? Давай минутку поболтаем. Ты далеко живешь? Если тебя никто не хватится, можешь ночевать здесь, если хочешь. Тут куча кроватей. Честное слово, я очень рада тебя видеть. А почему ты сидишь с таким похоронным видом?

Интересно, что она вообще замечала настроение окружающих. Она улеглась, не снимая махрового халата, закурила сигарету, сказала До, что если та хочет выпить, в соседней комнате есть много всего, и заснула с зажженной сигаретой в руке в ту же секунду, словно кукла. До не верила своим глазам. Она дотронулась до плеча куклы, та пошевелилась, что-то пробормотала и уронила сигарету на пол.

– Сигарета! – пожаловалась Ми.

– Я погашу.

Кукла чмокнула губами, изображая поцелуй, и снова заснула.

На следующее утро До впервые за два года работы опоздала в банк. Ее разбудила вчерашняя старуха, которая, казалось, не слишком удивилась, застав ее спящей на диване. Ми уже ушла.

За завтраком в соседнем с банком бистро, где подавали «блюдо дня», До ограничилась тремя чашками кофе. Есть не хотелось. Она чувствовала себя ужасно несчастной, как будто ее несправедливо обидели. Да, жизнь одной рукой дает, а другой отбирает. Она ночевала у Ми, сблизилась с ней быстрее, чем осмеливалась представлять в самых смелых мечтах, но теперь у нее было еще меньше поводов для новой встречи, чем накануне. Ми оставалась недосягаемой.

В тот же вечер, выйдя из банка, До пренебрегла назначенным свиданием с Габриелем и снова отправилась в «Резиденцию». Портье позвонил в апартаменты номер 14. Мадемуазель Изоля не было дома. До весь вечер слонялась по Елисейским Полям, зашла в кинотеатр и снова вернулась под окна апартаментов номер 14. К полуночи, в очередной раз потревожив консьержа в черной униформе, она наконец сдалась.

Дней десять спустя, в среду утром, в банке ей вторично выпал «счастливый шанс». На сей раз Ми была в бирюзовом костюме, потому что стояла теплая погода, и пришла в компании молодого человека. До настигла ее возле окошка кассира.

– Я как раз собиралась тебе позвонить, – выпалила она. – Я нашла старые фотографии, хотела пригласить тебя поужинать и показать их.

Ми, явно застигнутая врасплох, неуверенно ответила, что идея замечательная и нужно обо всем договориться. Она внимательно оглядела До, как в тот вечер, когда хотела дать ей денег. А может быть, вопреки первому впечатлению, ее все-таки интересовали другие люди? Должно быть, она прочитала в глазах До мольбу, надежду, страх унижения.

– Послушай, – сказала она, – завтра мне предстоит одно дело, от которого нельзя отвертеться, но я освобожусь не поздно, на ужин успею. Но только я сама тебя приглашаю. Встретимся часов в девять. Например, если ты не против, во «Флоре». Я никогда не опаздываю. Чао, carina.

Сопровождавший ее молодой человек удостоил До равнодушной улыбкой. Выйдя из банка, он обнял темноволосую принцессу за плечи.

Она вошла во «Флору» без двух минут девять: пальто небрежно наброшено на плечи, на голове белый шарф, завязанный под подбородком. До, которая уже с полчаса караулила на террасе ресторана, сразу заметила подъехавшую «эм-джи» и обрадовалась, что Ми в ней одна.

Ми проглотила сухой мартини, рассказала о приеме, с которого пришла, о книге, прочитанной накануне ночью, расплатилась, заявила, что умирает с голоду, и спросила, любит ли До китайскую кухню.

Они ужинали в ресторане на улице Кюжа, сидя друг напротив друга, заказали разные блюда, которые потом поделили между собой. Ми считала, что распущенные волосы идут До больше, чем собранные в узел, как в первый вечер. У нее самой волосы намного длиннее, безумно сложно их расчесывать. Каждый вечер нужно двести раз провести щеткой по волосам! Иногда она умолкала и так пристально разглядывала До, что той становилось не по себе. Потом Ми снова принималась разглагольствовать, перескакивая с темы на тему и, кажется, совершенно забыв, кто сидит напротив.

– Кстати, а где же фотографии?

– Они дома, – сказала До. – Совсем рядом. Я думала, можно будет потом заскочить ко мне.

Залезая в свою белую машину, Ми заявила, что чувствует себя прекрасно и замечательно провела вечер. Она вошла в гостиницу «Виктория» со словами, что ей очень нравится этот район, а в комнате До, похоже, сразу почувствовала себя как дома. Она сбросила пальто, скинула туфли и устроилось поудобнее на кровати. Они рассматривали маленькую Ми, маленькую До и другие забытые милые лица. До пристроилась возле кровати на коленях, мечтая, чтобы эти минуты длились вечно. Запах духов Ми был так близко, что наверняка пропитает ее саму, останется с ней даже после ухода Ми. Она обняла Ми за плечи и теперь не могла понять, откуда идет это тепло, от тела Ми или от ее собственной руки? Когда Ми, разглядывая фотографию, где они вдвоем сидели на краешке водяной горки, начала хохотать, До не сдержалась и в отчаянии поцеловала ее в волосы.

– Хорошее было время, – сказала Ми.

Она не отстранилась и не смотрела на До. Фотографии кончились, но она не шевелилась, возможно, слегка смущенная. Наконец повернула голову и быстро сказала До:

– Поехали ко мне.

Встала и начала обуваться. До не двигалась, тогда Ми повернулась, тоже опустилась на колени возле нее и нежно погладила по щеке.

– Я хочу навсегда остаться с тобой, – сказала До. И прижалась лбом к плечу маленькой принцессы, которая теперь казалась не равнодушной, а нежной и уязвимой, как в детстве, а та ответила прерывающимся голосом:

– Ты слишком много выпила у китайцев, сама не знаешь, что болтаешь.

В машине До делала вид, что ее занимают виды Елисейских Полей за окном, Ми молчала.

В апартаментах номер 14 их поджидала старуха, дремавшая в кресле. Ми попрощалась с ней, звучно расцеловав в обе щеки, заперла дверь, сняла туфли, швырнув их через всю комнату в угол, кинула пальто на диван. Она смеялась, она выглядела счастливой.

– А чем ты там занимаешься у себя на работе? – спросила она.

– В банке? Ой, слишком сложно объяснять. К тому же это совсем не интересно.

Ми уже стянула верх платья, потом подошла к До и принялась расстегивать на ней пальто:

– Вот нескладеха! Да раздевайся же, будь как дома! Ты меня просто изводишь, когда вот так стоишь столбом. Может, все-таки сдвинешься с места?

Кончилось все шутливой потасовкой, и обе они повалились в кресло, потом сползли на ковер. Ми оказалась сильнее. Она хохотала, старалась отдышаться, сжимая запястья До:

– Значит, у тебя сложная работа? Ты и вправду у нас девушка сложная! с каких это пор ты сделалась сложной девушкой? с каких это пор ты стала изводить людей?

– Всегда так было, – ответила До. – И я никогда тебя не забывала. Часами смотрела на твои окна. Воображала, что спасаю тебя при кораблекрушении. Целовала твои фото.

До запнулась, ей было трудно говорить, лежа на ковре под тяжестью Ми, которая сидела на ней верхом, прижимая к полу ее запястья.

– Ого, ну надо же! – подытожила Ми.

Она встала и направилась в свою комнату. Через минуту До услышала, как течет вода в ванной. Потом она тоже встала с пола, вошла в спальню Ми, порылась в шкафу в поисках пижамы или ночной рубашки. Попалась пижама. Точь-в-точь ее размера.

В ту ночь она спала на диване в холле. Ми лежала в соседней комнате и без конца болтала, повышая голос, чтобы ее было слышно. Она не стала принимать никаких снотворных. Вообще-то она часто ими баловалась, вот почему она так внезапно уснула в тот первый вечер. Она говорила: «Додоброй ночи, До!» (тут нужно было смеяться), а потом опять продолжала свой монолог.

Часа в три ночи До проснулась и услышала ее рыдания. Она бросилась к Ми и увидела, что та разметалась по постели, сжав кулаки и заливаясь во сне слезами. До потушила лампу, укрыла Ми одеялом и снова легла.

Следующим вечером у Ми в гостях был «один знакомый». В трубке телефона кафе «Дюпон-Латен», откуда звонила До, довольно четко слышалось, как «один знакомый» спрашивает, куда делись его сигареты. Ми ответила: «На столе. Прямо на тебя смотрят».

– Мы сегодня не увидимся? – спросила До. – У тебя там парень? Ты с ним идешь куда-то? Давай встретимся позже? Я могу тебя подождать. Могу расчесать тебе волосы. Я сделаю что угодно.

– Не изводи меня, – ответила Ми.

Той же ночью, где-то после часа, она постучалась в номер До в гостинице «Виктория». По-видимому, Ми слишком много пила, слишком много курила, слишком много говорила. Вид у нее был унылый. Теперь уже До раздела ее, дала свою пижаму, уложила в кровать, обнимала ее, не смыкая глаз, до самого звонка будильника и повторяла про себя: «Это не сон, она здесь, она моя, я пропитаюсь ею, и когда мы расстанемся, я сама стану ею».

– А тебе обязательно идти на работу? – спросила Ми, открыв один глаз. – Давай-ка ложись обратно. Я внесу тебя в реестр.

– Куда?

– В расчетный лист зарплаты крестной. Возвращайся в постель. Я плач[у].

До стояла одетая, готовая выйти из дома. Он ответила, что это идиотизм и она не игрушка, которую сначала берут, а потом бросают. В банке ей ежемесячно выдают зарплату, на которую она живет. Ми села в постели – свежее, отдохнувшее личико, в глазах ни следа сна, только ярость.

– Ты рассуждаешь, совсем как один мой знакомый. Раз я говорю, что буду платить, значит, буду! Сколько ты там получаешь в своем банке?

– Шестьдесят пять тысяч в месяц[5].

– Поздравляю с прибавкой, – сказала Ми. – Ложись обратно, не то я тебя уволю.

До сняла пальто, поставила разогреть кофе, взглянула в окно – солнце Аустерлица[6] еще только разгоралось. Идя с чашкой к кровати, она уже знала, что ее восхождение продлится намного дольше сегодняшнего утра, но все ее слова и поступки в один прекрасный день могут обернуться против нее.

– Какая ты чудесная игрушка, – улыбнулась Ми. – И кофе у тебя отличный. Ты давно здесь живешь?

– Несколько месяцев.

– Собирай вещички.

– Ну пойми же, ты требуешь от меня слишком серьезного шага.

– Между прочим, представь себе, я все поняла уже два дня назад. Как тебе кажется, много ли на свете людей, которые спасли бы меня с тонущего корабля? К тому же я уверена, что ты не умеешь плавать.

– Не умею.

– Я тебя научу, – пообещала Ми. – Это легко. Смотри, нужно двигать руками вот так. Ногами работать сложнее…

Она засмеялась, опрокинула До на кровать, заставила согнуть руки, потом внезапно замерла, взглянула на До без тени улыбки и сказала, что понимает: шаг серьезный, но не настолько.

В последующие ночи До спала на диване в холле апартаментов номер 14 «Резиденции Вашингтона» и, если так можно выразиться, стояла на страже любовных утех Ми, проводившей время в соседней комнате в обществе малоприятного самодовольного типа. Того самого, который сопровождал ее в банк. Звали его Франсуа Руссен, он работал помощником адвоката и обладал известной импозантностью. Поскольку у него в голове витали примерно такие же, как у До, смутные планы, они мгновенно и открыто возненавидели друг друга.

Ми утверждала, что он хорош собой и совсем безобидный. По ночам До лежала так близко, что не могла не слышать, как Ми стонет в объятьях этого сексуального маньяка. Она страдала, словно от ревности, хотя понимала, что все объясняется гораздо проще. Она почти обрадовалась, когда однажды вечером Ми спросила, оставила ли До за собой комнату в гостинице «Виктория», поскольку ей хотелось провести там ночь с другим парнем. За комнату До заплатила до конца марта. Ми пропадала там три ночи кряду. Франсуа Руссен был страшно уязвлен, а нового вздыхателя До совершенно не опасалась, хотя ничего о нем не знала (кроме того, что он совершает пробежки по утрам), и он действительно вскоре исчез.

Бывали вечера, когда Ми оставалась дома. Самые лучшие вечера. Она не выносила одиночества. Кто-то должен был двести раз расчесывать ей волосы, тереть спинку в ванне, гасить сигарету, если она с ней заснет, выслушивать ее монологи. И со всем этим справлялась одна До. Она устраивала Ми девичник и приносила ей самые невероятные блюда (яичницу-болтунью) на подносах под серебряными крышками. Она учила Ми складывать салфетку в виде зверушек и через каждые три предложения говорила: «Любовь моя» или «Моя прелесть», особенно когда клала ей руку на плечо, обнимала за шею или за талию, – она ежеминутно стремилась сохранять с Ми физический контакт. Это было важнее всего, учитывая потребность Ми в ласках перед сном, в огромных дозах снотворного, в присутствии мальчиков или в пустой болтовне – потребность, вызванную давней боязнью темноты, когда мама уходит и закрывает за собой дверь. Эти черты Ми (доходящие, по мнению До, почти до патологии) тянулись корнями прямиком в детство.

В марте До уже сопровождала Ми – то есть Мики, как называли ее все вокруг, – абсолютно везде, куда бы та ни шла, кроме квартиры Франсуа Руссена. «Везде» означало поездки на машине по Парижу из магазина в магазин, с одной вечеринки на другую, с теннисной партии на закрытом корте на ужин в ресторан с застольной болтовней в малоинтересной компании. Часто, оставшись одна в машине и крутя ручку настройки радио, До мысленно набрасывала в уме черновик очередного послания крестной Мидоля, который вечером переносила на бумагу.

Первое письмо датировалось днем ее нового «назначения». В нем она рассказала, что счастлива снова встретиться с Ми, что все прекрасно и она надеется, что и у крестной, «которая чуточку и ее крестная», дела идут хорошо. Затем шли кое-какие новости из Ниццы, одна-две тщательно замаскированные колкости в адрес Мики и обещание во время первой же поездки в Италию заглянуть к крестной и расцеловать ее.

Отправив письмо, она тут же пожалела о колкостях. Слишком очевидно. Крестная Мидоля наверняка была далеко не промах, иначе с панели в Ницце не перебраться в итальянские палаццо. Она тут же ее раскусит. Но нет, обошлось. Ответ пришел через четыре дня, совершенно невероятный, с горячим благословением. Мол, До сам бог послал, она и впрямь осталась такой же, какой ее помнила крестная, – мягкой, разумной, сердечной. Но, конечно, До не могла не заметить, что «их» Мики сильно изменилась. Очень хочется надеяться, что эта чудесная встреча окажет свое положительное воздействие; к записке прилагался чек.

Вместе со вторым письмом До вернула чек, обещая сделать все возможное ради «их» сумасбродной девочки, которая на самом деле просто очень взрывная, хотя иногда и кажется бессердечной. Тысяча поцелуев, с любовью, ваша.

В конце марта До получила пятое письмо, подписанное: «Твоя крестная».

В апреле До впервые показала характер. Как-то вечером в ресторане в присутствии Мики она в открытую схлестнулась с Франсуа Руссеном, когда они поспорили по поводу выбора блюда для ее «работодательницы». Разумеется, суть была не в том, что Мики плохо спит после петуха в вине, а в том, что Франсуа мерзавец, подхалим и невыносимый лицемер.

Через два дня обстановка накалилась еще больше. Ресторан был другой, повод для ссоры – тоже, но Франсуа по-прежнему оставался мерзавцем и пошел в наступление. До пришлось выслушать, что она зарится на чужое, умело играет на чувствах и не чужда итальянских нравов[7]. На последнем обвинении Мики не сдержалась и замахнулась. До приготовилась было получить пощечину, но, увидев, что она досталась мерзавцу, решила, что выиграла партию.

Ответный выпад не заставил себя долго ждать. Вернувшись в «Резиденцию», Франсуа устроил дикий скандал, заявив, что не желает проводить ночь в обществе девственницы-вуайеристки, и удалился, хлопнув дверью. Но этим дело не закончилось: теперь уже До обвиняла Франсуа во всех смертных грехах и, как могла, оправдывалась перед Мики, пришедшей в ярость из-за открывшихся ей неприятных истин. Это уже не напоминало веселую потасовку в тот вечер, когда они разглядывали фотографии. Под градом настоящих пощечин – сперва правой рукой, потом левой – До отлетела к кровати, попыталась подняться, зарыдала, стала молить о пощаде, пока наконец не оказалась на коленях перед дверью: волосы растрепаны, из носа течет кровь. Мики рывком поставила ее на ноги, потащила в ванную, но До не переставала рыдать. На один вечер они поменялась ролями: теперь Мики наполняла ванну и подавала полотенца.

Три дня они друг с другом не разговаривали. Франсуа появился уже на следующий день. Он критически осмотрел распухшее лицо До, бросил: «Ну что же, душечка, сегодня у тебя мордашка даже страшнее обычного», и увел Мики праздновать. На следующий вечер До привычно вооружилась щеткой для волос и безмолвно вернулась к своим обязанностям. Еще через день, поскольку молчание становилось зловещим, До первая положила голову на колени Мики и попросила прощения. Они заключили мир, поцеловавшись мокрыми от слез губами, а Мики достала из шкафов кучу унизительных и жалких подарков. Все три дня она бегала по магазинам, пытаясь успокоиться.

По воле злого случая на той же неделе До столкнулась с Габриелем, которого не видела уже месяц. Она выходила из парикмахерской. На лице еще хранились следы нервного срыва Мики.

Габриель затащил ее в свой «ренодофин» и сделал вид, будто худо-бедно смирился с разрывом. Он просто беспокоится о ней, только и всего. Еще больше его беспокоил ее странный вид. Что с ней случилось? До сочла, что врать не имеет смысла.

– Она избила тебя? И ты это терпишь?

– Не могу объяснить. Мне хорошо с ней. Она нужна мне, как воздух, которым я дышу. Тебе не понять. Мужчины способны понять только мужчин.

Габриель неуверенно кивнул, но в глубине души, видимо, догадался, что к чему. До попыталась внушить ему, что втюрилась в свою длинноволосую кузину. Но он слишком хорошо знал До. Она не способна ни в кого влюбиться. Раз она сносит побои истеричной девчонки, значит, вбила себе в голову некую идиотскую и вполне конкретную мысль, что гораздо опаснее чистых эмоций.

– На что ты живешь с тех пор, как ушла из банка?

– Она меня полностью обеспечивает.

– И что дальше?

– Понятия не имею. Знаешь, она вовсе не такая уж плохая. И очень меня любит. Встаю, когда хочу, у меня красивые платья, хожу с ней повсюду. Тебе не понять.

Она ушла, спрашивая себя, удалось ли ей его обмануть. Но ведь он тоже ее любил. Ее все любили. Никто не мог прочесть в ее глазах, что с того вечера, когда ее избили, в ней словно что-то умерло, и что нужна ей вовсе не эта испорченная девчонка, а та жизнь, о которой До столько мечтала в полусне и которой эта девчонка толком не умела наслаждаться. На ее месте должна быть До. Она гораздо лучше сумеет воспользоваться роскошью, легкими деньгами, раболепством и трусостью окружения. Однажды Мики заплатит ей за побои, ведь она обещала платить за все. Но не это самое важное. Она должна заплатить за иллюзии мелкой банковской служащей, которая ни на кого не рассчитывала, ни от кого не требовала любви, не считала, что в мире станет светлее, если ее приласкают.

Уже несколько дней, как у До возникло предчувствие, что она убьет Ми. Когда она шла по улице, распрощавшись с Габриелем, она просто сказала себе, что у нее появился еще один повод. Она не только уничтожит бесполезное равнодушное насекомое, но покончит с собственными унижением и злостью. Она поискала в сумке солнечные очки. Во-первых, потому что такие мысли легко прочесть в глазах. Во-вторых, потому что под глазом у нее был синяк.

В мае Мики совсем слетела с катушек. Наслушавшись глупостей, которые ей нашептывал Франсуа Русен, она решила переехать в особняк крестной Мидоля на улице де Курсель. Старуха Рафферми там никогда не жила. Мики сломя голову ринулась переделывать дом по своему вкусу. Поскольку упрямства ей было не занимать, а деньги она могла занять лишь у тетки, отношения между Парижем и Флоренцией обострились уже через двое суток.

Мики раздобыла нужную сумму, получила право распоряжаться ею, наняла маляров и купила мебель, но ей навязали управляющего делами, некоего Франсуа Шанса, а также начали трубить сбор, призывая на службу злейшего из драконов, личность легендарную и неуемную, поскольку в ее послужной список входила порка Мишель Изоля.

Дракониху звали Жанна Мюрно. Мики упоминала ее редко, но с таким отвращением, что легко было вообразить, как она ее боится. Спустить с Мики штаны и отшлепать ее по заднице, хотя ей было уже четырнадцать, – одно это тянуло на подвиг. Но сказать «нет», когда Мики в свои двадцать говорит «да», и заставить ее прислушаться к голосу разума было уже сродни легенде и казалось немыслимым.

Однако реальность оказалась несколько другой. До поняла это, как только увидела дракониху воочию. Она оказалась высокой сдержанной молодой женщиной с золотистыми волосами. И Мики вовсе не боялась и не ненавидела ее, все обстояло гораздо хуже. Она буквально не могла вытерпеть ее присутствие рядом с собой. Она так откровенно ее обожала, так явственно выдавала свое волнение, что у До стыла кровь. Похоже, не только банковские служащие могут плакать в подушку. Было очевидно, что Мики давно выдумала себе такую Мюрно, какой в природе не существовало, и когда Жанна появлялась, она страдала по любому поводу, просто сходила с ума. До знала о драконихе только понаслышке, и поэтому была поражена тем, какую огромную роль та на самом деле играла в жизни Мики.

Был самый обычный вечер. Мики переодевалась, собираясь на свидание с Франсуа. До читала, сидя в кресле, она и открыла дверь. Жанна Мюрно посмотрела на нее так, как смотрят в дуло пистолета, сняла пальто и позвала, не повышая голоса:

– Мики, ты идешь?

Та появилась в махровом халате, попыталась жалобно улыбнуться, словно уличенная в какой-то провинности, губы у нее дрожали. Последовал короткий обмен репликами по-итальянски, из которого До почти ничего не поняла, но зато увидела, как Мики с каждой новой фразой словно съеживалась, как вязание, которое распускают ряд за рядом. Она переминалась с ноги на ногу, сама не своя.

Жанна подошла к ней широкими шагами, поцеловала в висок, взяла за локти и, не отпуская, несколько долгих минут пристально смотрела ей прямо в глаза. Похоже, она сказала ей что-то не слишком приятное. У нее был глубокий спокойный голос, но тон резкий, каждое слово – как удар плеткой. Мики трясла распущенными волосами и не отвечала. В конце концов До увидела, как она, побледнев, вырвалась из лап драконихи и отстранилась, запахивая халат:

– Я не просила тебя приезжать! Могла оставаться, где была! Да, я не изменилась, но и ты тоже. Как была занудой Мюрно, так и осталась. Разница лишь в том, что с меня довольно!

– А вы и есть Доменика? – спросила Жанна внезапно, резко повернувшись к До. – Тогда идите выключите воду в ванной.

– Пойдешь, только если я скажу! – вмешалась Мики, не давая До пройти. – Стой, где стоишь. Послушаешься ее один раз, и от нее уже никогда не отвязаться!

До отступила на три шага назад, даже не отдавая себе в этом отчета. Жанна пожала плечами и пошла сама закрыть краны. Когда она вернулась, Мики толкнула До в кресло и встала рядом. У нее все еще дрожали губы.

Жанна застыла на пороге, высоченная, светловолосая, и заговорила по-итальянски, в конце каждой фразы поднимая указательный палец, словно подчеркивая значимость своих слов; при этом говорила она невероятно быстро, не давая себя перебить. До несколько раз услышала свое имя.

– Говори по-французски, – велела Мики. – До не понимает. Ты просто лопаешься от зависти! Она бы сразу догадалась, если бы понимала по-итальянски! Видела бы ты себя сейчас! Уродина, ну просто уродина!

Жанна улыбнулась и возразила, что До это совершенно не касается, и если она соизволит на несколько минут выйти из комнаты, так будет лучше для всех.

– До никуда не выйдет, – отрезала Мики. – Она все понимает. Она слушается меня, а не тебя. Я люблю ее, она моя. Ну-ка, смотри.

Она наклонилась, притянула До за голову, поцеловала в губы раз, другой, третий. До не сопротивлялась, у нее перехватило дыхание, она словно окаменела, но про себя твердила: «Я убью ее, найду способ, как ее убить. Но что это за итальянка, ради которой устраивается такой цирк?» У Мики были нежные губы, но они дрожали.

– Когда перестанешь кривляться, иди одевайся и собирай вещи. Тетя Рафферми хочет тебя видеть, – сказала Жанна спокойно.

Мики выпрямилась – из них троих ей было тяжелее всех, – поискала глазами чемодан, он стоял где-то в комнате и только что попадался ей на глаза. Куда же он делся? Открытый пустой чемодан лежал на ковре позади нее. Она схватила его обеими руками и запустила в Жанну Мюрно, но та увернулась.

Мики сделала несколько шагов вперед, выкрикивая что-то по-итальянски, вероятно, ругательства, схватила с камина большую изящную голубую вазу и тоже швырнула в высокую золотоволосую противницу. Та снова уклонилась, не отступив ни на шаг. Ваза разлетелась на кусочки, ударившись о стену. Жанна стремительно обогнула стол, подошла к Мики, одной рукой взяла ее за подбородок, а другой залепила пощечину.

Потом надела пальто и сообщила, что будет ночевать на улице де Курсель, что улетает завтра днем и у нее есть билет для Мики. Уже на пороге она добавила, что Рафферми при смерти и у Мики осталось не больше десяти дней, чтобы с ней повидаться. Когда она ушла, Мики рухнула в кресло и разрыдалась.

До позвонила в дверь особняка на улице де Курсель в ту минуту, когда Мики и Франсуа, по ее расчетам, должны были входить в театр. Жанна Мюрно не слишком удивилась ее появлению. Она забрала у нее пальто и повесила на ручку двери. Повсюду стояли стремянки, банки с краской, валялись куски ободранных обоев.

– Все-таки во вкусе ей не откажешь, – заметила Мюрно. – Получается очень красиво. Но у меня от запаха краски начинается мигрень, у вас нет? Поднимайтесь на второй этаж, там еще худо-бедно можно дышать.

Наверху в комнате, где уже расставили кое-какую мебель, они уселись рядом на краю кровати.

– Кто будет говорить, вы или я? – спросила Жанна.

– Начните вы.

– Мне тридцать пять лет. Семь лет назад мне поручили заботиться об этой несносной девчонке. Гордиться тем, во что она превратилась, не приходится, но и в те времена, когда мне ее доверили, не было поводов для оптимизма. Вы родились четвертого июля тридцать девятого года. Работали в банке. Восемнадцатого февраля этого года вы посмотрели на Мики своими большими томными глазами и в результате сменили профессию. Стали своего рода куклой, которая не дрогнув сносит и затрещины, и поцелуи. Вам легко казаться милой, к тому же вы привлекательнее, чем я представляла, что не делает вас менее назойливой. У вас на уме какая-то мысль, хотя, как правило, в кукольных головках их не бывает.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Тогда дослушайте. Эта мысль возникла у вас в голове целую вечность назад. Даже не мысль, а нечто расплывчатое, неосознанное, но непреодолимое, как зуд. Его испытывали многие и до вас, да и я сама не исключение, но вы гораздо бестолковее и намного решительнее. Постарайтесь сразу же уяснить: меня волнует не сама мысль, а то, что она у вас на лбу написана. Вы успели наделать столько глупостей, что вызвали подозрения у доброго десятка человек. А когда среди них есть такие тупицы, как Франсуа Руссен, то, согласитесь, уже не до шуток. О Рафферми можно говорить всякое, но голова у нее светлая. А вот считать Мики дурочкой – полный идиотизм. Вам далеко до нее, и вы меня раздражаете.

– Я все равно ничего не понимаю, – сказала До.

У нее пересохло в горле, но она внушала себе, что это из-за краски. Она хотела подняться, но золотоволосая гренадерша, не теряя спокойствия, остановила ее:

– Я видела ваши письма Рафферми.

– Она вам показала?

– Хватит витать в облаках. Я их видела, и точка. К ним приколота справка: брюнетка, рост метр шестьдесят восемь, родилась в Ницце, отец бухгалтер; два любовника, первый в восемнадцать лет, отношения длились три месяца; второй в двадцать, вплоть до появления Мики; шестьдесят пять тысяч франков в месяц минус вычеты; отличительная черта: глупость.

До вырвалась и бросилась к двери. Но никак не могла найти свое пальто на первом этаже. Жанна Мюрно вышла из какой-то комнаты и протянула его:

– Вы ведете себя как маленькая. Мне нужно с вами поговорить. Вы наверняка не ужинали. Поехали.

В такси она назвала адрес ресторана возле Елисейских Полей. Когда они сели друг напротив друга по обе стороны лампы, стоящей между ними, До вдруг заметила, что некоторые жесты Жанны в точности копируют манеру Мики, только выглядят карикатурно, поскольку Жанна намного крупнее. Та перехватила ее взгляд и заметила раздраженным голосом, будто с легкостью прочитав мысли До:

– Это она подражает мне, а не наоборот. Что вы будете есть?

Весь обед она сидела, слегка склонив голову набок, как Мики, положив один локоть на стол. Когда говорила, часто разворачивала крупную изящную руку ладонью вверх и поднимала указательный палец, словно наставляя. Это тоже был жест Мики, только слегка утрированный.

– Ну что же, теперь твоя очередь говорить.

– Мне нечего вам сказать.

– Зачем же ты явилась?

– Чтобы объяснить кое-что. Но теперь это не имеет значения, вы все равно мне не доверяете.

– Что именно ты хотела мне объяснить?

– Что Мики вас очень любит. Что она плакала, когда вы ушли, что вы с ней слишком суровы.

– Да неужели? Я имею в виду, неужели ты явилась только ради этого? Знаешь, прежде чем я тебя увидела, что-то в твоем характере от меня ускользало, а вот теперь я начинаю понимать. Ты невероятно самонадеянна. Не стоит считать окружающих такими ничтожествами.

– Я все-таки не могу понять, о чем вы.

– Зато тетя Рафферми прекрасно все поняла, уж поверь мне, дуреха! Да и Мики во сто крат хитрее тебя! Ладно, раз ты до сих пор не поняла, я объясню доходчиво, чтобы окончательно прояснить ситуацию. Ты делаешь ставку на ту Мики, которую себе придумала, а вовсе не на ту, которая есть на самом деле. В настоящий момент у вас любовь с первого взгляда и ты несколько ослеплена. Но ты рвешься вперед с такой скоростью, что протянешь еще меньше, чем прочие ее мимолетные увлечения. Скажу больше: Рафферми и пальцем не пошевелила, получив твои письма. А ведь достаточно их прочесть, чтобы волосы встали дыбом. Как я полагаю, отвечает она вполне любезно. Тебя это не удивило?

– Письма! Письма! Да что в них такого особенного, в моих письмах?

– В них есть один недочет: они говорят только о тебе. «Как я хочу быть на месте Мики, тогда вы меня оценили бы, я сумела бы правильно воспользоваться жизнью, которую вы подарили Мики!» Разве не так?

До закрыла лицо руками.

– Ты должна еще кое-что знать, – продолжала Жанна Мюрно. – Твой самый большой шанс – это угодить Мики, и на то есть тысяча причин, которых ты не понимаешь. И еще – оказаться рядом в нужный момент. Да, и последнее: хорошенько запомни, ты никогда не сможешь рассорить Мики с Рафферми. Ты этого тоже не понимаешь, но так и есть. И не стоит зря суетиться. За последние полтора месяца у Рафферми было три сердечных приступа. Она умрет через неделю, самое большее – через месяц. Твои письма бесполезны и опасны. А вот Мики никуда не денется.

Жанна Мюрно отодвинула тарелку, так и не притронувшись к еде, достала из пачки, лежащей на столе, итальянскую сигарету, и добавила:

– Ну и я, разумеется, тоже.

Они вернулись в «Резиденцию» пешком. В полном молчании. Жанна поддерживала ее под руку. Когда они подошли к улице Лорда Байрона, До остановилась и выпалила:

– Можно мне с вами? Так не хочется сюда идти!

Они сели в такси. В доме на улице де Курсель запах краски, казалось, стал еще сильнее. Войдя в одну из комнат, Жанна Мюрно оттолкнула До, собиравшуюся пройти под стремянкой. В темноте она взяла ее за плечи и повела прямо перед собой, слегка приподнимая и вынуждая идти на цыпочках, словно пыталась дотянуть ее до своего уровня.

– Никаких лишних движений. Никаких писем, никаких ссор, никаких дурацких выходок. Через несколько дней вы вдвоем переселитесь в этот дом. Рафферми умрет. Я попрошу Мики приехать во Флоренцию. Но попрошу в такой форме, что она откажется. Что касается Франсуа, потерпи, пока я не подыщу веский аргумент против него. А сейчас нет смысла метать бисер, просто отодвинь Франсуа и увези Мики подальше от него. Аргумент будет убийственный. Я скажу тебе, куда ее отвезти. Теперь ты все поняла? Ты меня слушаешь?

При свете луны, лившемся в окно, До утвердительно кивнула. Золотоволосая женщина по-прежнему держала ее за плечи своими крупными руками. До больше не пыталась вырваться.

– От тебя сейчас требуется только одно: не суетиться. Не считай Мики идиоткой. Я сама так раньше думала и ошиблась. Однажды она была здесь со мной вечером, точно так же, как ты сейчас, и еще ни разу в жизни я не терпела такого провала. Ей было шестнадцать, почти столько же, сколько мне, когда Рафферми взяла меня под крыло, и чуть меньше, чем тебе сейчас. Я знаю тебя только по твоим письмам, совершенно нелепым, но в свое время я и сама такие писала. Когда мне на руки сбагрили Мики, я готова была ее придушить. И с тех пор мои чувства к ней почти не изменились. Но я не стану ее душить. У меня есть другой план, как от нее избавиться: ты. Дрожащая от страха дурочка, которая выполнит все, что я ей велю, потому что тоже хочет избавиться от Мики.

– Оставьте меня, прошу вас.

– Послушай. До Мики у Рафферми была другая девчонка. На несколько сантиметров выше, восемнадцати лет. Это я. Маленькой кисточкой я намазывала клей на каблуки туфель в мастерской во Флоренции. А потом получила все, чего желала. И потеряла. Появилась Мики. Я хочу, чтобы ты над этим поразмыслила и не суетилась. Я пережила все то, что сейчас переживаешь ты. Но с тех пор я кое-что усвоила. Обещаешь поразмыслить? Тогда можешь идти.

В полной темноте До вывели к выходу. Она споткнулась о банку с краской. Перед ней распахнулась дверь. Она обернулась, но рослая молодая женщина молча вытолкала ее на улицу, и дверь захлопнулась.

Назавтра в полдень, когда До позвонила Жанне по телефону из кафе на Елисейских Полях, та уже улетела. Должно быть, звонок долго отдавался эхом в комнатах пустого дома.