Такси остановилось на бульваре Сюше перед домом с большими окнами, похоже, построенным совсем недавно. В списке жильцов возле входной двери я нашла фамилию, которую искала. Пешком поднялась на четвертый этаж, почему-то побоявшись ехать в лифте, и без колебаний позвонила в дверь. Друг, любовник, безнадежный воздыхатель, шакал, – какая разница?

Мне открыл высокий красивый мужчина лет тридцати, одетый во все серое. Из квартиры доносились громкие голоса.

– Франсуа Шанс?

– В обед он не принимает. Вы хотите его увидеть? Но он не говорил, что у него назначена встреча.

– Не назначена.

Он заколебался, но пригласил войти в огромную прихожую с голыми стенами без мебели, правда, дверь на лестницу все-таки оставил открытой. У меня не было ощущения, что я раньше его видела, но он с особенным любопытством осматривал меня с головы до ног. Я спросила, как его зовут.

– Что значит, как меня зовут? А как зовут вас?

– Мишель Изоля. Я недавно вышла из больницы. Я знакома с Франсуа и хотела поговорить с ним.

По его обескураженному взгляду было ясно, что он тоже знаком с Мишель Изоля. Он медленно отошел, дважды с сомнением покачал головой, потом бросил: «Извините», и ринулся в комнату в глубине прихожей. Вернулся он в сопровождении мужчины постарше и покрупнее, вполне заурядной внешности, который держал в руке салфетку и торопливо дожевывал последний кусок.

– Мики! – Ему было лет пятьдесят, залысины на висках, отечное лицо. Он сунул салфетку спутнику и бросился ко мне: – Заходи, что же мы здесь стоим? Почему не позвонила? Проходи же.

Он втащил меня в какую-то комнату и закрыл дверь. Схватил меня за плечи, держа на расстоянии вытянутой руки. Мне пришлось вытерпеть несколько секунд пристального осмотра.

– Да, вот уж сюрприз так сюрприз. Тебя трудно узнать, но ты просто очаровательна и выглядишь вполне здоровой. Садись, рассказывай. Как твоя память?

– Вы в курсе?

– Разумеется, я в курсе! Мюрно звонила мне еще позавчера. Она не с тобой?

Здесь, похоже, был его кабинет. Стол красного дерева, заваленный папками, строгие кресла, книги в застекленных шкафах.

– Когда ты вышла из клиники? Сегодня утром? Ты хотя бы не натворила глупостей?

– Кто вы?

Он сел напротив, взял мою руку в перчатке. Вопрос сбил его с толку, но по выражению лица – сперва озадаченному, потом веселому и наконец раздосадованному – я видела стремительное движение его мыслей.

– Ты не помнишь, кто я такой, но приехала со мной повидаться? Что происходит? Где Мюрно?

– Она не знает, что я здесь.

Он удивился еще больше, и я обнаружила, что на самом деле все гораздо проще, чем я предполагала. Он выпустил мою руку:

– Но если ты не помнишь, кто я, откуда у тебя мой адрес?

– Из вашего письма.

– Какого письма?

– Которое я получила в клинике.

– Я тебе не писал.

Теперь пришел мой черед таращить в недоумении глаза. Он уставился на меня, как на опасное животное, и я видела по лицу, что его беспокоит не моя память, а мой рассудок.

– Подожди минутку, – вдруг сказал он. – Сиди, не двигайся.

Но я поднялась вместе с ним и преградила ему путь к телефону. Невольно я повысила голос, почти перешла на крик:

– Не надо! Я получила письмо, адрес отправителя был ваш. Я приехала узнать, кто вы такой, и спросить, кто я!

– Успокойся. Я не понимаю, о чем ты. Если Мюрно не в курсе, я должен ей позвонить. Не знаю, как ты выбралась из клиники, но ясно, что без всякого разрешения.

Он снова взял меня за плечи, попытался усадить в то же кресло. Он был очень бледен, но вдруг щеки у него побагровели.

– Прошу вас! Вы должны мне все объяснить. Мне в голову лезут всякие идиотские мысли, но я не сумасшедшая. Ну пожалуйста!

Ему не удалось силой усадить меня, и он отказался от своего намерения. Я схватила его за руку, когда он сделал новую попытку потянуться к телефону на письменном столе.

– Успокойся, – сказал он, – я не желаю тебе зла. Я знаю тебя много лет.

– Кто вы?

– Я Франсуа, адвокат. Веду дела Рафферми. Имею доступ к реестру.

– Реестру?

– Приходно-расходная книга. Бухгалтерия. Выплаты тем, кто на нее работал. Я друг, но объяснять очень долго. Я вел ее дела во Франции, понятно? Сядь.

– Вы мне не писали после пожара?

– Нет. Мюрно просила не писать. Я справлялся о тебе, как и многие другие, но сам не писал. Да и что я мог тебе сказать?

– Что я принадлежу вам навеки.

Уже произнося эти слова, я поняла, насколько нелепа сама мысль, что мужлан с массивным подбородком, годящийся мне в отцы, мог написать подобное письмо.

– Что? Какая чушь! Да я никогда не осмелился бы! Где письмо?

– Я его не взяла.

– Послушай, Мики. Мне наплевать, что там у тебя в голове. Возможно, в твоем состоянии ты способна нафантазировать невесть что. Но прошу тебя, позволь мне позвонить Мюрно.

– Кстати, именно Жанна надоумила меня прийти к вам. Я получила от вас любовное письмо, потом она сказала мне, будто со мной у вас не было ни единого шанса, и что, по-вашему, я могла нафантазировать?

– А Мюрно читала это письмо?

– Понятия не имею.

– Не понимаю, – проворчал он. – Если Мюрно сказала, что с тобой у Франсуа Шанса не было шанса, то, во-первых, потому, что ты всегда любила каламбуры, а во-вторых, она явно намекала на что-то другое. Но неприятностей ты мне доставила немало, что правда, то правда.

– Неприятностей?

– Оставим это, прошу тебя. Всего лишь глупые долги, вмятины на машине, не имеет значения. Будь добра, сядь и дай мне позвонить. Ты хоть обедала?

Мне не хватило решимости снова удержать его. Я позволила ему обойти стол и набрать номер. А сама медленно попятилась к двери. Он слушал длинные гудки на другом конце провода, не спуская с меня глаз, но было ясно, что он меня не видит.

– Ты не знаешь, она сейчас у тебя?

Он дал отбой и снова набрал номер. У меня? Значит, ни ему, ни кому-нибудь другому Жанна не сказала, где меня прячет, раз он считает, что я вышла из больницы сегодня утром. Я поняла, что перед тем, как забрать меня из клиники, она несколько недель жила в другом месте, то есть «у меня»: именно туда он и звонил.

– Никто не подходит.

– А куда вы звоните?

– На улицу де Курсель, разумеется. Она что, вышла пообедать?

Я услышала за спиной его крик: «Мики!», когда уже была в прихожей и открывала входную дверь. Никогда еще я не чувствовала такой слабости в ногах, но ступеньки были пологие, а лодочки крестной Мидоля сидели как влитые, и, спускаясь, я даже не споткнулась.

Около четверти часа я бродила по пустынным улицам неподалеку от Порт-д’Отей. Потом вдруг обнаружила, что все еще держу под мышкой папку с газетными вырезками доктора Дулена. Я остановилась перед витриной проверить, на месте ли берет и не выгляжу ли я преступницей. В отражении я увидела девушку с заострившимися чертами лица, но спокойную и хорошо одетую, а затем, почти сразу же, – мужчину за ее спиной, того самого, который открыл мне дверь в конторе Франсуа Шанса.

Я инстинктивно прижала руку ко рту и так резко обернулась, что меня пронзила боль от плеч до макушки.

– Не пугайся, Мики, я твой друг. Идем, мне нужно с тобой поговорить.

– Кто вы?

– Спокойно. Да ладно, ну я тебя прошу. Давай просто поговорим.

Он взял меня за руку, но не резко. Я не сопротивлялась. Мы уже находились довольно далеко от дома Франсуа Шанса, и он не смог бы силой затащить меня туда.

– Вы шли за мной?

– Да. Когда ты появилась, я совершенно растерялся. Я не узнал тебя, да и ты, похоже, меня не узнала. Я ждал тебя в машине возле дома, но ты так быстро выскочила, что я даже не успел тебя окликнуть. Потом ты свернула на улицу с односторонним движением, и я с трудом тебя нашел.

Он не отпускал мою руку до самой машины – черный закрытый автомобиль, припаркованный на площади, которую я только что пересекла.

– Куда вы хотите меня отвезти?

– Куда скажешь. Ты не обедала? Помнишь ресторан «У королевы»?

– Нет.

– Мы туда часто захаживали. Ты и я. Мики, клянусь, тебе нечего бояться. – Он сжал мою руку и горячо заговорил: – Ведь сегодня ты пришла повидать именно меня, в глубине души я уже не надеялся, что ты когда-нибудь вернешься. Я ведь не знал, что у тебя… Ну, в общем, что ты ничего не помнишь. Я просто терялся в догадках.

У него были очень темные, очень блестящие глаза, глуховатый, но приятный голос, выдававший его волнение. Он выглядел уверенным в себе, но встревоженным. Сама не знаю, почему, но мне он не нравился, хотя страха больше не вызывал.

– Вы подслушивали под дверью?

– Мне и так было слышно из прихожей. Садись в машину, прошу тебя. Письмо – да, это я его написал. Меня тоже зовут Франсуа. Франсуа Руссен. Ты перепутала из-за обратного адреса…

Когда я оказалась рядом с ним в машине, он попросил, чтобы я называла его на «ты», как прежде. Мысли у меня путались. Я смотрела, как он достает ключи, заводит мотор; удивилась, что рука у него дрожит. Еще больше меня удивляло, что сама я не дрожу. Вероятно, мне нравился этот человек, раз он был моим любовником. Вполне естественно, что, увидев меня снова, он разволновался. Я же словно оцепенела, и если все-таки слегка дрожала, то лишь от холода. Только холод и был реальным.

В ресторане я не сняла пальто. Надеясь, что вино меня согреет, я пила слишком много, и мысли путались еще больше.

Мы познакомились год назад у Франсуа Шанса, у которого он работал. Осенью я провела десять дней в Париже. Рассказ о начале наших отношений позволял предположить, что он был не первым моим увлечением, что я решительно оторвала его от работы, затащила в отель в Мийила-Форе и не выпускала оттуда целых десять дней. Вернувшись во Флоренцию, я посылала ему пылкие письма, он мне их покажет. Разумеется, я ему изменяла, но только из чистого ребячества, из отвращения к своей дурацкой жизни, из-за нашей разлуки. Мне не удалось уговорить тетку устроить ему фиктивную командировку в Италию. Мы встретились снова лишь в нынешнем январе, когда я приезжала в Париж. Безумная страсть.

Конец истории, поскольку он был неизбежен (пожар), показался мне несколько туманным. Возможно, так на меня подействовало вино, но события становились все более туманными с момента появления на сцене персонажа по имени Доменика Лои.

Они следовали одно за другим: ссора, несостоявшиеся свидания, еще одна ссора, когда я залепила ему пощечину, новая ссора, но на сей раз гораздо серьезнее – я не просто ударила, а буквально избила До, причем с такой яростью, что та на коленях заклинала меня остановиться и целую неделю после моих побоев ходила в синяках. Был еще один эпизод, не имеющий прямой связи с предыдущим, когда то ли он, то ли я, то ли До повели себя весьма бестактно. А потом начиналась полная неразбериха: ревность, некое заведение на площади Этуаль; подозрительное вмешательство дьявольской силы (До), стремящийся разлучить меня с ним (Франсуа); мой неожиданный отъезд в июне на «эм-джи»; письма, оставшиеся без ответа; возвращение драконихи (Жанна) и еще более подозрительное воздействие на нее дьявольской силы (До); почти получасовой телефонный разговор между Парижем и мысом Кадэ, который обошелся ему в целое состояние, и встревоженный голос в трубке (мой).

Он не ел, поскольку говорил без остановки. Заказал вторую бутылку вина, сильно разволновался, много курил. Он, видимо, заметил, что я не верю его россказням, и к каждой фразе стал добавлять: «Вот честное слово». А у меня в груди все как будто заледенело. Когда я внезапно подумала о Жанне, мне захотелось закрыть лицо руками, уронить голову на скатерть, зарыдать или заснуть. Она отыщет меня, наденет мне упавший берет, увезет подальше отсюда, подальше от этого противного монотонного голоса, от звона посуды, от дыма, разъедающего глаза.

– Уйдем отсюда.

– Прошу тебя, еще минутку. Главное – не убегай! Мне нужно позвонить в контору.

Если бы не оцепенение, в которое я впала, и отвращение, я обязательно сбежала бы. Я закурила, но меня стало мутить, и я тут же загасила сигарету в тарелке. Мне подумалось, что эта история, будучи рассказанной по-другому, не показалась бы мне такой мерзкой, и возможно, я даже узнала бы в ней себя. Когда выступаешь в роли слушателя, все выглядит выдумкой. Но кому, кроме меня, знать, что было за душой у этой безмозглой девчонки? Когда ко мне вернутся воспоминания, очень может быть, что события останутся такими же, но зазвучат для меня совсем иначе.

– Идем, – сказал он, – ты на ногах не стоишь. Я тебя не оставлю одну.

Он снова взял меня за руку. Распахнул стеклянную дверь. На набережной светило солнце. Я села в его машину. Мы петляли по каким-то улицам, спускающимся под гору.

– Куда мы едем?

– Ко мне. Послушай, Мики, я понимаю, что рассказчик из меня никудышный, забудь, прошу тебя. Мы поговорим снова, когда ты немного поспишь. Столько потрясений, бесконечных мук – немудрено, что ты не в себе. Не спеши судить меня.

Как и Жанна за рулем, он положил руку мне на колено.

– Как здорово, – сказал он, – что мы опять вместе.

Я проснулась посреди ночи. Ни разу с самого первого дня в клинике у меня так не раскалывалась голова. Франсуа потрепал меня по руке:

– Я сварил тебе кофе. Сейчас принесу.

Я находилась в комнате с задернутыми шторами и разнокалиберной мебелью. Оказалось, что я лежу в юбке и свитере с наброшенным на ноги пледом на раздвижном диване, и в памяти всплыл кадр: Франсуа наклонился и раскладывает его для меня. На маленьком столике на уровне глаз я увидела свою фотографию в серебряной рамке, вернее, фотографию той, какой я была «раньше». На полу рядом с креслом, развернутым ко мне, валялись газетные вырезки доктора Дулена. Вероятно, Франсуа читал их, пока я спала.

Он вернулся с дымящейся чашкой кофе. Мне стало лучше. Он смотрел, как я пью, и улыбался, засунув руки в карманы брюк, уже без пиджака, явно довольный собой. Я взглянула на часы на запястье. Они остановились.

– Долго я спала?

– Сейчас шесть часов. Тебе получше?

– Проспала бы еще целую вечность. Голова болит.

– Чем-нибудь помочь? – встревожился он.

– Не знаю.

– Вызвать врача?

Он присел на кровать рядом со мной и взял у меня из рук пустую чашку. Поставил ее на ковер.

– Лучше позвони Жанне, – попросила я.

– Тут рядом живет врач, но я не знаю его телефона. Честно скажу, мне совершенно не хочется снова ее тут видеть.

– Ты ее не любишь?

Он рассмеялся и обнял меня.

– Вот теперь я тебя узна[ю], – сказал он. – Ты совсем не изменилась. Делишь весь мир на тех, кого мы любим и кого не любим. Не вырывайся. Я имею право хоть немного побыть рядом после целой вечности врозь.

Он пригнул мне голову, погладил по волосам, нежно поцеловал куда-то возле затылка.

– Нет, я ее не люблю. Послушать тебя, так нужно любить всех и вся. Даже эту несчастную девицу, хотя одному богу известно… – Не переставая целовать меня, он указал на вырезки, разбросанные на ковре: – Я прочел. Мне уже рассказывали, но тут такие страшные подробности… Мило, что ты пыталась вытащить ее оттуда. Дай взглянуть на твои волосы.

Я быстро закрыла голову руками:

– Не надо, пожалуйста.

– А тебе обязательно носить перчатки? – спросил он.

– Прошу тебя.

Он поцеловал мою руку в перчатке, осторожно приподняв ее, потом поцеловал в голову.

– Больше всего тебя меняют волосы. За обедом мне несколько раз казалось, что я говорю с незнакомкой. – Он обхватил ладонями мое лицо, придвинулся почти вплотную и долго вглядывался. – И все-таки это ты, это Мики. Я смотрел, как ты спишь. Знаешь, раньше я часто смотрел на тебя, когда ты спала. И сейчас у тебя было точно такое же лицо.

Он поцеловал меня в губы. Сначала легкий быстрый поцелуй, чтобы проверить мою реакцию, потом долгий. Меня снова охватило оцепенение, но не такое, как за обедом, теперь оно отдавалось сладкой болью во всем теле. Чувство, знакомое мне «раньше», до клиники, до белого ослепляющего света, до всего. Я не двигалась и внимательно прислушивалась к ощущениям, видимо, в нелепой надежде, что с поцелуем ко мне вернется память. Я отстранилась, потому что стало трудно дышать.

– Теперь ты мне веришь? – спросил он.

Он удовлетворенно улыбался, темная прядка упала на лоб. Его фраза все испортила. Я отодвинулась еще дальше.

– Я часто сюда приходила?

– Нет, не очень. Обычно я наведывался к тебе.

– Куда?

– В «Резиденцию» на улице Лорда Байрона, потом на де Курсель. Смотри, у меня есть доказательство! – Он резко вскочил, открыл какой-то ящик, потом вернулся с небольшой связкой ключей: – Ты мне дала их, когда переехала на улицу де Курсель. Если ты ходила ужинать не со мной, мы встречались вечером прямо там.

– Там квартира?

– Нет, небольшой особняк. Очень красивый. Мюрно покажет тебе. Или, если хочешь, можем пойти вместе. Нам было там хорошо.

– Расскажи!

Он снова рассмеялся и обнял меня. Я дала уложить себя на кровать, сжимая в руке острые ключи.

– Что рассказать? – спросил он.

– О нас. О Жанне. О До.

– О нас говорить интересно. О Мюрно – нет. И о той, другой, тоже нет. Из-за нее мы и перестали видеться.

– Почему?

– Она настраивала тебя против меня. Как только ты забрала ее к себе, у нас с тобой все разладилось. Ты просто рехнулась. Всякие бредовые идеи.

– Когда это случилось?

– Точно не помню. Перед тем, как вы вдвоем отправились на юг.

– А какой она была?

– Послушай, она умерла. О мертвых либо хорошо, либо ничего. И к тому же, какая разница, какой она была? Ты ее воспринимала иначе: милая, душка, жизнь за тебя отдаст. И такая умная! Она и впрямь была не дура. Прекрасно научилась манипулировать и тобой, и Мюрно. Если хочешь знать, еще немного, и она прибрала бы к рукам и старуху Рафферми.

– Она была знакома с моей теткой?

– К счастью, нет. Но если бы твоя тетя умерла на месяц позже, можешь не сомневаться, До бы с ней познакомилась и получила свой кусок пирога. Ты уже была готова взять ее с собой во Флоренцию, ведь ей так хотелось побывать в Италии.

– А почему ты говоришь, что она настраивала меня против тебя?

– Я ей мешал.

– Чем?

– Откуда я знаю! Она считала, что ты выйдешь за меня замуж. Напрасно ты рассказала ей о наших планах. Да и сейчас мы напрасно о ней говорим. Все, хватит.

Он поцеловал меня в шею, в губы, но теперь я ничего не почувствовала, только замерла, пытаясь собраться с мыслями.

– А почему же ты тогда сказал, что было мило с моей стороны попытаться вытащить ее из спальни во время пожара?

– Потому что на твоем месте я бы оставил ее подыхать там. Ну и много чего другого… Хватит, Мики.

– Чего другого? Я хочу знать.

– Я узнал о случившемся, когда был в Париже. Я не очень хорошо понял, как все это произошло. Навоображал невесть что. Не верил, что это был несчастный случай. По крайней мере, случайный несчастный случай.

Я лишилась дара речи. Он сошел с ума. Он говорил страшные вещи и при этом одной рукой медленно поднимал мне юбку, а другой – расстегивал ворот на свитере. Я попыталась сесть:

– Отстань от меня.

– Вот видишь? Прекрати обо всем этом думать.

Он бросил меня назад на кровать. Я хотела оттолкнуть руку, которая ползла вверх по ногам, но он перехватил мое запястье и больно сжал.

– Отстань!

– Послушай, Мики!..

– Почему ты решил, что это не случайность?

– Черт возьми! Зная Мюрно, нужно быть полным кретином, чтобы принять за чистую монету байки про несчастный случай! Только кретин поверит, что она, прожив три недели на вилле, не заметила, что газовая труба неправильно подсоединена. Ясно, как божий день, что труба была в полном порядке!

Я отбивалась, как могла. Он не отпускал. Сопротивление раззадорило его. Он порвал мне ворот на свитере и только тогда поутих. Заметил, что я плачу и отпустил меня.

Я искала пальто и туфли. Я не слышала, что он говорит. Я подняла вырезки, сложила обратно в папку. Вдруг увидела, что все еще держу в руке ключи, которые он мне дал, и положила их в карман пальто.

Он встал в дверях, пытаясь преградить мне путь, в момент осунувшийся и присмиревший. Я вытерла слезы тыльной стороной руки и заявила, что если он хочет снова меня увидеть, то должен немедленно выпустить отсюда.

– Мики, это же идиотизм! Много месяцев я думаю о тебе. Не знаю, что на меня нашло.

Он стоял на лестничной площадке и смотрел, как я спускаюсь. Грустный, мерзкий, жадный врун. Шакал.

Я шла уже довольно долго. С одной улицы сворачивала на другую. Чем больше я думала, тем путанее становились мои мысли. Боль от затылка по позвоночнику перекинулась на спину. Наверное, я просто слишком устала.

Сначала я пыталась поймать такси, потом просто бродила; мне не хотелось возвращаться в Нейи и встречаться с Жанной. Я собиралась позвонить ей, но поняла, что не сдержусь и спрошу про газовую трубу. И не поверю, если она начнет оправдываться.

Мне было холодно. Я зашла согреться в какое-то кафе. Расплачиваясь, я обнаружила, что Жанна дала мне довольно много денег, их наверняка хватит, чтобы прожить несколько дней. «Прожить» в тот момент означало для меня лишь одно: возможность вытянуться на постели и заснуть. Я бы еще не возражала принять душ, переодеться и сменить перчатки.

Я побродила еще какое-то время, потом зашла в гостиницу неподалеку от вокзала Монпарнас. У меня спросили, есть ли у меня багаж и хочу ли я номер с ванной, после чего дали заполнить бланк. Я заплатила вперед.

Я уже поднималась по лестнице следом за горничной, когда служащий за стойкой окликнул меня:

– Мадемуазель Лои, прикажете разбудить вас утром?

Я ответила: нет, не нужно, – и обернулась, похолодев всем телом. Даже мозг застыл от ужаса, потому что я знала, знала заранее, знала уже давно, знала всегда.

– Как вы меня назвали?

Он взглянул на заполненный мною бланк:

– Мадемуазель Лои. Разве не так?

Я спустилась к нему, стараясь заглушиться старый страх. Такого не может быть, просто «словесный винегрет», долгие разговоры о ней всего двумя часами ранее, просто усталость…

На желтой бумаге я написала: «Лои Доменика-Лелла-Мари, родилась 4 июля 1939 г. в Ницце (департамент Приморские Альпы), гражданка Франции, банковская служащая».

Подпись очень разборчивая: «ДоЛои», в одно слово и обведена торопливым неровным овалом.

Я разделась. Наполнила ванну. Сняла перчатки, перед тем как лечь в воду. Потом с отвращением представила себе, как касаюсь руками своего тела, и снова надела их.

Я двигалась медленно, почти спокойно. Когда доходишь до определенного уровня отчаяния, оцепенение и спокойствие мало чем отличаются друг от друга.

Я уже не понимала, в каком направлении думать, поэтому перестала думать вообще. Мне было плохо и в то же время хорошо, потому что вода была теплая и приятная. Я пролежала, наверное, не меньше часа. Я так и не завела часы, и когда взглянула на них, вылезая из ванны, они все еще показывали три часа дня.

Я вытерлась гостиничными полотенцами, надела белье; перчатки были мокрые, руки горели. В зеркальном шкафу я увидела свое отражение: босые ноги, узкие бедра, – подобие автомата, лицо которого лишь отдаленно напоминало человеческое. Подойдя ближе, я поняла, что после ванны стали заметнее ужасные шрамы под бровями, вдоль крыльев носа, у подбородка, возле ушей. Рубцы в волосах набрякли и побагровели.

Я рухнула на кровать и долго лежала, обхватив голову руками, думая лишь о том, как могла молодая девушка по доброй воле броситься в огонь, забыв о лице и руках.

Невозможно, нереально. У кого хватило бы мужества? Неожиданно я заметила в нескольких сантиметрах от себя папку, которую дал мне доктор Дулен.

В первый раз, утром, просматривая статьи, я не обнаружила там ничего, что противоречило бы рассказам Жанны. Теперь я перечитала их и обнаружила детали, которые поначалу показались мне незначащими, но теперь буквально бросались в глаза.

Там не упоминались ни дата рождения Доменики Лои, ни два других ее имени. Говорилось только, что ей двадцать один год. Но поскольку пожар произошел ночью 4 июля, репортеры добавили, что несчастная погибла в свой день рождения. Несколько секунд размышлений, и я пришла к выводу, что не хуже самой До знала ее полное имя и дату рождения, что легко могла вместо «Изоля» написать «Лои» просто от усталости и тягостных мыслей о До – ошибка вполне объяснимая. Но, увы, необъяснимым оставалось почти полное перевоплощение и так уверенно заполненный бланк регистрации, включая нелепую, почти детскую подпись.

У меня в голове возникли новые доводы. Жанна не могла ошибиться. В первый же вечер она помогала мне мыться, она знала меня долгие годы, фактически была моей приемной матерью.

Допустим, у меня изменилось лицо, но тело, походка, голос остались прежними. До могла быть одного роста со мной, пусть даже у нее были такого же цвета глаза, такие же темные волосы, но ошибиться Жанна не могла. Изгиб спины, линия плеча, форма ноги меня выдали бы.

Меня остановило слово «выдали». Почему я его выбрала? Словно мысли, вопреки моей воле, стремились найти объяснение, которого я не желала слышать, как не желала в течение нескольких дней признать явные признаки того, что я обнаружила, перечитав гостиничный формуляр.

Я – это не я! На это указывала даже моя неспособность восстановить свое прошлое. Как восстановить чужое прошлое?

Кроме того, ведь и Жанна меня не узнала. Ее удивляли мой смех, походка, прочие мелочи, в которые она меня не посвятила, приписывая их периоду восстановления, хотя они явно ее беспокоили и постепенно отдаляли от меня.

Вот что я старалась сегодня понять, сбежав от нее. Ее слова: «Перестала спать» и «Как ты можешь ходить, как она, смеяться, как она, говорить, как она?». Черт побери, она видела во мне До! Жанна, как и я, не желала признать реальность, но каждый мой жест разбивал ей сердце, каждая ночь сомнений добавляла темные круги под глазами.

Но в этих аргументах было одно слабое место: ночь пожара. Жанна была там. Она нашла меня возле лестницы, наверняка сопровождала в Ла-Сьота, а потом в Ниццу. Ее также должны были попросить опознать тело погибшей до прибытия ее родителей. Даже с ожогами я оставалась узнаваемой. Ошибиться могли посторонние, но только не Жанна.

Значит, все было наоборот. Ужаснее, но гораздо проще.

«…Тебе ничего не стоит разыграть комедию!» Жанна боялась, причем боялась меня. И не потому, что я все больше походила на До, а потому, что она знала: я и есть До!

Она знала об этом уже в ночь пожара. Мне не хотелось гадать, почему она молчала, почему лгала. Не хотелось думать, что Жанна сознательно выдала живую за мертвую, чтобы юная наследница, несмотря ни на что, оставалась живой до тех пор, пока не вскроют завещание.

Да, она молчала, но был свидетель, знавший, что она лжет: та, что осталась в живых. Вот почему Жанна потеряла сон. Она постаралась изолировать ото всех этого свидетеля, который, возможно, разыгрывал комедию, а возможно, и нет, но ей самой теперь оставалось только лгать дальше. Она уже не была уверена, что ошибается, не доверяла своей памяти, сомневалась решительно во всем. Если не видел человека три месяца, как можно за три дня вспомнить его смех или точное расположение родинки? У нее были основания бояться. В первую очередь, бояться тех, кто хорошо знал погибшую и мог раскрыть обман. Но больше всего она боялась меня, поэтому и прятала. Она не знала, как я себя поведу, если ко мне вернется память. Еще один прокол: в ночь пожара Жанна действительно могла обнаружить девушку с изуродованным лицом и руками, но как она могла предположить, что эта девушка превратится в идеальный автомат с абсолютно чистыми прошлым и будущим? Иначе риск слишком неправдоподобен. Разве что…

Разве что у этого свидетеля, как и у Жанны, есть свой резон хранить молчание. А почему бы и нет? Когда мне в голову стали лезть такие ужасные и нелепые предположения, Жанна обо всем догадалась и убедила себя, что теперь держит в руках козырь. Но тут я вспомнила о подозрениях Франсуа относительно неисправности газовой трубы. Мне, как и ему, казалось невероятным, что серьезный дефект установки, способный вызвать пожар, мог ускользнуть от внимания Жанны. Значит, изначально труба была подсоединена правильно. Значит, кто-то испортил ее позже.

Поскольку следователи и представители страховой компании пришли к заключению, что это несчастный случай, на трубе не могло быть откровенных следов внешнего вмешательства. Они бы заметили. В нескольких статьях нашлись подробности: прокладка отсыревала в течение нескольких недель, края трубы заржавели. Это предполагало длительную подготовку, кропотливую работу. И у нее есть название: убийство.

Еще до пожара живая намеревалась занять место мертвой! У Ми не было никакого интереса в такой подмене, значит, живой осталась До. Я выжила. Я и есть До. От гостиничного бланка до трубы газовой колонки. Цепь замкнулась, как вычурный овал вокруг моей подписи.

Я вдруг обнаружила, что бог знает сколько времени стою на коленях под раковиной в гостиничном номере, изучая сплетение труб и пачкая свои белые перчатки. Трубы тут были водопроводные, а не газовые, совсем другие, чем на мысе Кадэ, но я, видимо, втайне надеялась, что они убедят меня в абсурдности собственной гипотезы. Я уговаривала себя: это неправда, ты слишком торопишься, даже если подсоединение было сделано по всем правилам, прокладка могла испортиться и сама, без постороннего вмешательства. И тут же возражала себе: но ведь колонку установили всего за три месяца до пожара, такое попросту невероятно, да и, кроме того, никто даже не допускал возможности, что дефект возник позже, все сошлись на том, что он существовал изначально.

Я была в одной комбинации и снова почувствовала, что меня трясет от холода. Надела юбку и порванный свитер. Пришлось отказаться от попытки натянуть чулки. Я скатала их в комок и сунула в карман пальто. Я была в таком смятении, что даже этот непроизвольный жест восприняла как доказательство: Ми наверняка так не поступила бы. Для нее пара чулок ничего не значила. Она просто зашвырнула бы их в какой-нибудь угол.

В кармане пальто я нащупала ключи, которые дал мне Франсуа. Думаю, это была третья милость, которую в тот день мне даровала судьба. Второй милостью был поцелуй – пока я не услышала: «Теперь ты мне веришь?» Ну а первой – взгляд Жанны, когда я попросила ее выписать чек и она вышла из машины. В ее глазах читались усталость и некоторое раздражение, но еще я увидела в них безграничную любовь – и в гостиничном номере мне достаточно было вспомнить ее взгляд, чтобы снова увериться в нереальности тех ужасов, которые я себе навоображала.

В телефонном справочнике значилось, что особняк на улице де Курсель принадлежит мадам Рафферми. Указательным пальцем в мокрой перчатке я пробежала пятьдесят четыре строчки в колонке, прежде чем найти нужное имя.

Такси остановилось перед домом 55: высокие решетчатые ворота, выкрашенные в черный цвет. Часы, которые я завела, выходя из гостиницы, показывали почти полночь.

В глубине каштановой рощицы возвышался белый дом, от которого веяло покоем. Света не было, и ставни, похоже, были закрыты.

Я отворила ворота – они даже не скрипнули, – прошла по аллее между газонами. К замку входной двери ключи не подходили. Я обошла дом, обнаружила заднюю дверь и отперла ее.

Внутри еще не выветрился запах духов Жанны. Я шла из комнаты в комнату и везде зажигала свет. Все помещения были небольшого размера, выкрашены в белый цвет, обставлены уютно и гостеприимно. На втором этаже размещались спальни. Они выходили в холл, наполовину белый, наполовину еще никакой – скорее всего, ремонт до сих пор не закончили.

Первая комната, куда я попала, была спальней Мики. Я даже не стала гадать, откуда мне об этом известно. Все говорило о ней: гравюры, беспорядочно развешенные по стенам, роскошные ткани обивки, огромная кровать под балдахином с муслиновым пологом – когда я вошла, от порыва воздуха из холла он надулся, как парус. А вдобавок теннисные ракетки на столе, фотография парня, прикрепленная к абажуру лампы, большой плюшевый слон в кресле и немецкая офицерская фуражка, нахлобученная на каменный бюст, вероятно, изображающий крестную Мидоля.

Я раздвинула полог кровати, чтобы растянуться на ней хоть на несколько секунд, потом стала выдвигать ящик за ящиком, пытаясь, вопреки ожиданиям, найти хоть какое-то доказательство, что спальня принадлежит мне. Я вытаскивала белье, всевозможные предметы, которые ни о чем мне не говорили, документы, которые я быстро просматривала и бросала на ковер.

Я вышла из комнаты, оставив ее в полном беспорядке. Какая разница? Я знала, что все равно буду звонить Жанне. Я отдам ей в руки свое прошлое, настоящее и будущее, а потом засну. Пусть она сама разбирается и с беспорядком, и с убийством.

Вторая комната была ничьей; в третьей, судя по всему, жила Жанна, пока я лежала в клинике. На это указывал запах духов, особенно сильный в смежной ванной, и размер одежды в шкафу.

Наконец я нашла комнату, которую искала. Там остались только кое-какая мебель, немного белья в комоде, халат в сине-зеленую клетку (на наружном верхнем кармашке вышито имя: «До») и три чемодана, стоящие возле кровати.

Чемоданы были полные. Вытряхнув их содержимое на ковер, я сообразила, что их привезли с мыса Кадэ. В двух лежали вещи Мики, которые Жанна мне не показывала. Они остались в этой комнате, видимо, потому, что Жанне не хватило мужества войти в спальню покойной. Или без всякой на то причины.

В третьем чемодане одежды почти не было, только письма и бумаги, принадлежащие До. Слишком мало для полного собрания, но я подумала, что уцелевшее при пожаре, скорее всего, вернули семье Лои.

Я распутала бечевку, которой была перевязана пачка писем. Это были послания крестной Мидоля (так она подписывалась), адресованные, как я сначала решила, Ми, потому что они начинались словами: «Моя дорогая» или «Carina»[4], или «Моя малышка». Я стала читать их и обнаружила, что, хотя в них много говорилось о Ми, адресованы они До. Возможно, у меня сместились представления об орфографии, но мне показалось, что письма пестрят ошибками. Однако это не мешало им быть очень нежными, а то, что я прочла между строк, вновь заставило меня похолодеть.

Прежде чем продолжить осмотр, я поискала телефонный аппарат. Он стоял в спальне Ми. Я набрала номер Нейи. Было около часа ночи, но, похоже, Жанна держала руку на трубке, поскольку ответила она мгновенно. Прежде чем я успела сказать хоть слово, она начала кричать, что ужасно волнуется, переходя от обвинений к мольбам. Я тоже перешла на крик:

– Замолчи!

– Где ты?

– На улице де Курсель.

Внезапно наступила тишина, которая могла означать что угодно: удивление, признание в содеянном. В конце концов я первая нарушила молчание:

– Приезжай, я тебя жду.

– Как ты себя чувствуешь?

– Плохо. Привези перчатки.

Я повесила трубку, вернулась в комнату До и продолжила разбирать свои бумаги. Потом взяла трусики и комбинацию, принадлежавшие мне, клетчатый халат. Переоделась. Даже сняла туфли. Босиком спустилась на первый этаж. От «другой» остались только перчатки, но они принадлежали мне.

В гостиной я зажгла все лампы и выпила глоток коньяка прямо из бутылки. Мне не сразу удалось разобраться, как устроен проигрыватель. Я поставила что-то громкое. От коньяка мне стало лучше, но я не рискнула выпить еще. И все-таки взяла бутылку, пошла в соседнюю комнату – мне показалось, что там теплее, – и улеглась, прижимая ее к груди, в полной темноте.

Минут через двадцать после моего звонка я услышала, как открывается дверь. Через мгновение музыка в соседней комнате умолкла. Раздались шаги, они приближались. Жанна не стала зажигать свет. Я увидела высокую фигуру, застывшую на пороге: ладонь – на ручке двери, точный негатив фотографии молодой женщины, которую я видела в клинике. Она помолчала, потом произнесла своим мягким, глубоким и спокойным голосом:

– Ну здравствуй, До.