Материалы настоящего Дела уже публиковались[16]. Точно названное в «Предварительной справке» А. Б. Устинова[17], это Дело, конечно, не было ни в исторической перспективе, ни по составу подследственных обращенным против ОБЭРИУ: в конце 1931 г. ОБЭРИУ как объединение уже довольно долгое время нигде не фигурировало и никак не проявляло себя, а среди 7 человек, проходивших по Делу № 4246–31 г., лишь трое (Хармс, Введенский и Бахтерев) в 1927–1928 гг. к нему принадлежали. Упоминаемые в допросах (навязанные подследственным?) Е. Шварц, Н. Олейников, С. Маршак, Л. Липавский (помимо одного лишь Н. Заболоцкого) — все это люди, имевшие прямое отношение к детскому сектору Ленинградского государственного издательства, и очевидно, что именно таково было направление удара ОГПУ.
1-й том Дела на 145 листах[18] дает документированную картину ареста и следствия: ордера на аресты и обыски, протоколы допросов, обвинительное заключение, постановления выездной сессии Коллегии ОГПУ. Ниже следует обзор документов Дела и публикация протоколов допросов, в которых орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами, не отмечаются особо вставки и не воспроизводятся зачеркнутые отдельные слова и фразы (за исключением большого перечеркнутого фрагмента в протоколе допроса И. Андроникова, который приводим ввиду его содержательности).
10 декабря 1931 г. по «Постановлению о производстве обыска и задержании подозреваемого» в квартире № 8 дома 11/1 по Надеждинской улице произведен обыск у Д. И. Ювачева (Хармса), который «подозревается в том, что он является участником антисоветской нелегальной группировки литераторов» (л. 2). Из протокола обыска следует, что «взято для доставления в ПП ОГПУ <…> мистическая литература, рукописи и разная переписка», а комната опечатана. При обыске Хармса не было, а присутствовал его отец И. П. Ювачев и дворник А. А. Дружина, за которую, по ее неграмотности, расписался муж сестры Хармса В. Грицин (л. 3–3 об.). Арестован Хармс был в тот же день на квартире своего приятеля П. П. Калашникова (о нем см. ниже) и заполнил «Анкету арестованных и задержанных с зачислением за ОГПУ» (л. 5–5 об.). Далее в Деле следует ордер от 25 декабря на распечатание комнаты Хармса, «выемку вещественных доказательств» и вновь опечатание (л. 6). Трудно судить, почему и каким образом именно к 25 декабря выяснилось, «что в запечатанной квартире <…> остались вещественные доказательства, могущие дополнить следственный материал» (л. 7), но в протоколе значится изъятие в этот день «одного ящика с разными рукописями» в присутствии И. П. Ювачева и управдома Кильдеева (л. 8–9), чья фамилия отчетливо напоминает хармсовского персонажа Калдеева из его стихотворения «Фадеев, Калдеев и Пепермалдеев…» (т. 1, 115).
Далее следуют аналогичные материалы, касающиеся А. Введенского: ордер и постановление о производстве обыска и аресте от 10 декабря 1931 г. по адресу: Съезжинская, д. 37/65, кв. 14 (л. 10–13); протокол обыска с указанием об изъятии «разной переписки личного характера и рукописей» и опечатании «одного книжного шкафа» (л. 14–15 об.)[19]. Введенский оказался в тюрьме с чемоданом, 10 белыми воротничками, прибором для чистки ногтей, двумя бумажниками, литфондовским билетом № 483, фотокарточкой и другими мелочами (квитанция о принятии вещей — л. 17).
Следующий комплект стандартных документов от 10 декабря 1931 г. — на обыск и арест П. П. Калашникова по адресу: Петропавловская ул., д. 4, кв. 36 (л. 18–19). Согласно протоколу, изъяты: «1) разная переписка и рукописи; 2) книги разные, 12 шт.; 3) бинокль полевой; 4) кинжалы 2; 5) значки разные; 6) печать; 7) ковер; 8) мешок. (Кинжалы — старинный французский и китайский)». Комната опечатана. Указано о задержании на квартире Калашникова Хармса (л. 20). Из анкеты арестованного следует, что Петр Петрович Калашников родился в Астрахани 13 ноября 1893 г., окончил университет. Имеет мать, Анну Федоровну, 55 лет, акушерку, проживающую в Астрахани. По окончании университета в 1916 году преподавал в ряде высших учебных заведений вплоть до 1929 г., а с этого времени «занимаюсь рисованием, что служит средством к существованию» (л. 21–21 об.).
10 декабря 1931 г. выписан ордер на обыск и арест А. В. Туфанова, из квартиры которого на Нижегородской ул., д. 12, кв. 12, согласно протоколу, изъяты: «1) рукописи; 2) переписка; 3) документы; 4) разные книги; 5) кинжалы 2; 6) золотая монета в 5 руб. старой чеканки», а комната опечатана (л. 22–24).
В тот же день был арестован Н. М. Воронич в своей квартире в Мытнинском пер., д. 5, кв. 30. На обыске изъяты: «1) разная переписка; 2) рисунки собственного творчества; 3) фотокарточки и документы» (л. 32–33, 35). Из «Анкеты» следует, что Николай Михайлович Воронич родился в г. Вильно 15 августа 1888 г., окончил Чугуевское военное училище «военного времени», затем Академию художеств. Имеет жену, Веру Артуровну Гвоздецкую, и сестер: Ольгу Михайловну Равицкую, архитектора, Наталию Михайловну Барик, сестру милосердия, и Марию Михайловну Ковалевскую, проживающую в Вильно. До 1 марта 1917 г. служил в Главном штабе Северо-Западного фронта; затем — в Петроградском секторе войск внутренней охраны; на момент ареста — преподаватель изобразительного искусства в 56-й трудовой школе (л. 34–34 об.).
Наконец, последний из арестованных 10 декабря все по тому же Делу — И. Л. Андроников. На его квартире в Саперном переулке, д. 11, кв. 53, как и у остальных пяти «подельников», был произведен обыск и изъяты: «1) разная переписка и редакционный материал в рукописях; 2) рукопись в гранках Меркульевой „Фабрика точностей“; 3) различные старые обращения к народу в период с 1917–1918 г. (Обращения принадлежат Анне Яковлевне Гуревич)» (л. 36–38). С марта по сентябрь 1931 г. И. Андроников являлся секретарем редакции журналов «Еж» и «Чиж», а с 1 сентября — секретарем детского сектора издательства «Молодая гвардия» («Анкета», л. 39–39 об.).
Таким образом, 10 декабря были арестованы Хармс, Введенский, Калашников, Туфанов, Воронич и Андроников.
14 декабря по тому же Делу арестован И. В. Бахтерев, проживавший по ул. Некрасова, д. 60, кв. 81, где в результате обыска изъяты «разные рукописи гр. Бахтерева» и опечатана комната (л. 26–30). В «Анкете для арестованных и задержанных» записано, что Игорь Владимирович Бахтерев родился в Ленинграде в августе 1908 г. Окончил 101-ю советскую школу и Высшие курсы искусствоведения. Имеет мать Анну Ивановну, 46 лет, бухгалтера завода им. Ленина, и брата Олега Владимировича, токаря завода Марти. Работал журналистом «в ленинградских и московских газетах и журналах. Теперь работаю в „Молодой гвардии“» (л. 30).
Так была собрана семерка обвиняемых по Делу об «антисоветской нелегальной группировке писателей» (как формулировало ОГПУ в момент их ареста), и все семеро помещены в ДПЗ.
«Справочно-документальная» часть Дела завершается «Постановлениями о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения»; все они выписаны 28 декабря 1931 г., а объявлены им, согласно подписям обвиняемых, 14 января 1932 г. Из них следует, что Хармс, Введенский, Туфанов и Бахтерев являются членами антисоветской группы писателей; Калашников «изобличается в том, что на его квартире происходили систематические сборища антисоветской группы лиц, а также в том, что вел систематическую антисоветскую агитацию»; Воронич «состоит участником антисоветской группы литераторов и художников, систематически собиравшихся на квартире у Калашникова», и всех их постановлено привлечь в качестве обвиняемых по ст. 58–10 УК РСФСР[20], а «мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей в ДПЗ» (л. 43–48).
Что касается И. Андроникова, то до 29 января 1932 г. в Деле отсутствует какой-либо касающийся его судьбы документ, а 29 января вынесено «Постановление об изменении меры пресечения способов уклонения от следствия и суда», которое гласит: «<…> принятую в отношении гр. Андроникова И. Л. меру пресечения (содержание под стражей в ДПЗ) изменить на освобождение из-под стражи» (л. 40).
Далее следуют протоколы допросов всех участников Дела.
Исследования «жанровых» свойств таких текстов, в изобилии появившиеся в последнее десятилетие, продемонстрировали как сугубо прагматические мотивировки «откровенного» их содержания, так и абсолютно ирреальные. В этом смысле, как ни абсурдно прозвучит наше утверждение, дать достоверную и убедительную трактовку названных материалов, полагаем, одновременно и очень просто, и совершенно невозможно.
Посему уклоняемся от этого пути, а лишь отметим некоторые внешние обстоятельства.
Вот, прежде всего, хронология хода следствия: первым после ареста, 11 декабря, допрошен Хармс, 12 декабря — Введенский, Калашников, 13 — Введенский, Туфанов, 15 — Введенский, 16 — Воронич, 18 — Хармс, 20 — Введенский, Андроников, 23 — Хармс, Бахтерев, 26 — Введенский, 1 января 1932 г. — Хармс, 3 — Калашников, Туфанов, 9 — Воронич, Введенский, 10 — Введенский, 13 — Хармс, 17 — Введенский, 27 — Введенский, Андроников.
Заметно, что более всего следствию надобен был Введенский, которого допрашивали сначала три дня подряд (как никого другого), потом еще был период допросов в два дня подряд, и вообще интенсивнее других; что Воронич, например, понадобился следователю лишь через шесть дней после ареста, Андроников же — лишь через 10 дней; Бахтерев, присоединенный к Делу через несколько дней после ареста остальных шестерых участников, дожидался допроса более недели — и это оказался исключительно короткий и его единственный допрос.
Все протоколы (кроме протокола последнего допроса А. Введенского и протоколов допросов И. Андроникова) написаны рукой следователя. Очевидно, что после беседы с подследственным следователь А. Бузников «переводил» их показания на сухой, казенный язык протокола, ни на минуту не выпуская из виду конечную цель следствия, подтасовывая под нее сведения, полученные от арестованных. Это предположение ярко подтверждает разница стиля, языка, допустим, последнего протокола допроса А. Введенского, написанного собственноручно, и протоколов его же предыдущих допросов.
О том, что следствие необходимо было привести к определенному результату, говорит и тот факт, что особенно навязчиво проходят в показаниях разных подследственных одни и те же фамилии: Маршак, Олейников, Е. Шварц, Заболоцкий. Но так же несомненно, что многое из записанного в протоколах (особенно Введенского и Хармса) адекватно их творческому и жизненному мироощущению.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1931 года декабря мес. 11 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В.[21], допрашивал в качестве обвиняемого гражданина ХАРМСА Даниила Ивановича, и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия ХАРМС (ЮВАЧЕВ)
2. Имя, отчество Даниил Иванович
3. Возраст (год рождения) 1905
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство, подданство) Ленинград, сын надворного советника, мать дворянка
5. Местожительство (постоянное и последнее) Надеждинская, 11, кв. 8
6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор, штатной работой не занимаюсь
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, занятия до революции и последнее время)
— отец — Иван Павлович, сестра — Елизавета Ивановна Грицина. За границей у меня знакомая Надежда Александровна Надеждина — редактор русских газет, с которой я переписываюсь
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) неимущий
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) среднее и незаконченное высшее
10. Партийность и политические убеждения б/п
11. Сведения об общественной и революционной работе никакой общественной работы не веду
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) нет
13. Служба у белых нет
Показания по существу дела
Я работаю в области литературы. Я человек политически немыслящий, но по вопросу, близкому мне, вопросу о литературе, заявляю, что я не согласен с политикой Советской власти в области литературы и <нрзб> желаю, в противовес существующим на сей счет правительственным мероприятиям, свободы печати, как для своего творчества, так и для литературного творчества близких мне по духу литераторов, составляющих вместе со мной единую литературную группу.
Даниил Хармс
11 декабря 1931 года
Допросил А. Бузников <подпись>
(л. 49–50)
Становясь на путь искреннего признания, показываю, что являлся идеологом антисоветской группы литераторов, в основном работающих в области детской литературы, куда помимо меня входили А. Введенский, Бахтерев, Разумовский, Владимиров (умер), а несколько ранее Заболоцкий и К. Вагинов. Творчество нашей группы распадалось на две части. Это, во-первых, были заумные, по существу контрреволюционные стихи, предназначенные нами для взрослых, которые, в силу своих содержания и направленности, не могли быть отпечатаны в современных советских условиях и которые мы распространяли в антисоветски настроенной интеллигенции, с которой мы были связаны общностью политических убеждений. Распространение этой вышеотмеченной части нашего творчества шло путем размножения наших литературных произведений на машинке, раздачи этих произведений в списках, через громкое чтение их в различных антисоветских салонах, в частности на квартире у П. П. Калашникова, человека монархически настроенного, к которому собирались систематически антисоветски настроенные лица. Кроме того, мы выступали с нашими произведениями для взрослых и перед широкими аудиториями, напр. в Доме печати и в университете, где в последний раз аудитория, состоящая из студентов, реагировала на наше выступление чрезвычайно бурно, требуя отправки нас в Соловки и называя нас контрреволюционерами. Вторая часть нашего творчества относится к области детской литературы. Свои детские произведения мы считали, в отличие от вещей, предназначаемых для взрослых, не настоящими, работа над которыми преследует задачу получения материальных средств к существованию. В силу своих политических убеждений и литературной платформы мы сознательно привносили в область детской литературы политически враждебные современности идеи, вредили делу советского воспитания подрастающего поколения. Наша заумь, противопоставленная материалистическим установкам советской художественной литературы, целиком базирующаяся на мистико-идеалистической философии, является контрреволюционной в современных условиях.
Признаю, что, находясь во главе упомянутой выше группы детских литераторов, я творил антисоветское дело. В дальнейших своих показаниях я детализирую и расширю данный протокол.
Даниил Хармс
18 декабря 1931 года
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 51 об. — 53)
Наша группа стала работать в области детской литературы с 1927-го года.
В область детской литературы наша группа привнесла элементы своего творчества для взрослых, т. е. заумь, которую я в предыдущем протоколе назвал контрреволюционной. Наиболее заумными являются следующие мои детские произведения: «Иван Иванович Самовар», стихи «о Топорыжкине», «Как старушки покупали чернила», «Во-первых и во-вторых» и др. Весьма приближаются к форме заумного творчества такие произведения Введенского: «Кто», «Железная дорога», «Бегать, прыгать» и др. в этом же роде. К наиболее бессмысленным своим стихам, как, напр., стихотворение «о Топорышкине», которое, ввиду крайней своей бессмыслицы, было осмеяно даже советской юмористической прессой, я отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные. И сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение. Я должен был, ввиду предъявляемых требований, в дальнейшем несколько отойти от прямо заумных произведений, типа указанных выше, и начать писать несколько более конкретно. Однако такие мои вещи, как «Миллион» и «Что нужно заготовлять на зиму», не стали от этого менее политически вредными, контрреволюционными, чем произведения вышеназванные. В обоих книжках, и в «Миллионе», и в «заготовках», общественно-политические темы сознательно подменены мною естествоведческими темами. В «Миллионе» тема пионерского движения подменена мною простой маршировкой, которая передана мною в ритме самого стиха, с другой стороны, внимание детского читателя переключается на комбинации цифр. В книжке «Что мы заготовляем на зиму» тема о том же пионерском лагере подменена мною сознательно темой естествоведческой, и внимание ребенка переключается на те предметы, которые необходимо заготовить на зиму. Я квалифицирую эти книжки как политически враждебные современному политическому строю, которые вместе со мной разделяла и вся группа. В тех случаях, когда ради материальных соображений я пытался приспособиться к предъявляемым общественностью к детской литературе требованиям, у меня получались явно халтурные произведения, как, например, стихи, написанные мною для журнала «Октябрята». Детские произведения, названные выше, и другие, принадлежащие как моему перу, так и творчество остальных членов группы, зачитывались и обсуждались в кругу членов группы и близких группе лиц. Встречали полное одобрение.
Резюмируя свое показание, признаю, что деятельность нашей группы в области детской литературы носила антисоветский характер и нанесла значительный вред делу воспитания подрастающего советского поколения. Наши книжки отрывали читателя от современной конкретной действительности, действовали разлагающим образом на воображение ребенка. В частности, с этой точки зрения могу еще указать на стихотворение под названием «Врун», помещенное в журнале «Еж», которое содержит элементы бессмыслицы.
Даниил Хармс
23 декабря 1931 года
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 53 об. — 56)
Наша группа, как я указывал в предыдущих своих показаниях, работала в области детской литературы в течение нескольких лет.
За это время нами было написано и сдано в печать большое количество прозаических и стихотворных книжек для детей, которые надо подразделить на произведения халтурные и антисоветские.
К халтурным произведениям из своих книжек я отношу следующие: «Театр», «Озорная пробка» и три стихотворения, помещенные в ж. «Октябрята», одно из которых называлось «Соревнование». Эти произведения для детей были написаны мною в минимально короткий срок и исключительно ради получения гонорара.
Особо халтурной из вышеназванных произведений я считаю книжку «Театр». Помимо того что эта книжка не сообщает детям абсолютно никаких полезных сведений, — она и по форме своей является чрезвычайно скверной, антихудожественной. То же самое следует сказать и о книжке «Озорная пробка», которую я написал за два часа. Что же касается стихотворения для ж. «Октябрята», то в этом случае имело большое значение то обстоятельство, что эти произведения я писал на советские темы: соревнование и т. д., которые были мне враждебны в связи с моими политическими убеждениями и которые я, следовательно, не мог изложить художественно приемлемо.
Творчество члена нашей группы Введенского также в некоторой своей части носит халтурный характер. Это относится к первым произведениям Введенского на советские темы, которые носили приспособленческо-халтурный характер. Переименовать эти произведения я сейчас затрудняюсь, так как забыл их названия. Как халтурно-приспособленческое я могу квалифицировать и все творчество для детей другого члена нашей группы — Заболоцкого.
К антисоветским произведениям я отношу следующие политически враждебные произведения для детей, вышедшие из-под пера членов нашей группы: мои — «Миллион», «Как старушка чернила покупала», «Иван Иванович Самовар», «Как Колька Панкин летал в Бразилию», «Заготовки на зиму» и друг.; Введенского — из тех, что я помню, — «Авдей-Ротозей», «Кто», «Бегать-прыгать», «Подвиг пионера Мочина» и др.
Мое произведение «Миллион» является антисоветским потому, что эта книжка на тему о пионердвижении превращена сознательно мною в простую считалку. В этой книжке я сознательно обошел тему, заданную мне, не упомянув ни разу на протяжении всей книжки слово «пионер» или какое-либо другое слово, свидетельствующее о том, что речь идет о советской современности. Если бы не рисунки — кстати, также сделанные худ. Конашевичем в антисоветском плане, — то нельзя было [бы] понять, о чем идет речь в книжке: об отряде пионеров или об отряде белогвардейских бойскаутов, тем более что я отделил в содержании книжки девочек от мальчиков, что, как известно, имеет место в буржуазных детских организациях и, напротив, глубоко противоречит принципам пионердвижения.
Другая из названных выше, моя книжка «Иван Иванович Самовар», является антисоветской в силу своей абсолютной, сознательно проведенной мною оторванности от конкретной советской действительности. Это — типично буржуазная детская книжка, которая ставит своей целью фиксирование внимания детского читателя на мелочах и безделушках с целью отрыва ребенка от окружающей действительности, в которой, согласно задачам советского воспитания, он должен принимать активное участие. Кроме того, в этой книжке мною сознательно идеализируется мещански-кулацкая крепкая семья с огромным самоваром — символом мещанского благополучия.
В книжке «Заготовки на зиму» я, так же как и в «Миллионе», сознательно подменил общественно-политическую тему о пионерском лагере темой естествоведческой: о том, что из предметов домашнего обихода следует заготовить на зиму. Таким путем внимание ребенка переключается, отрывается от активно-общественных элементов советской жизни. С этой точки зрения я называю эту книжку не только антисоветской, но и вредительской, поскольку она относится к самому последнему периоду моего творчества, когда я был хорошо уже знаком с теми последними требованиями, которые предъявлялись критикой к советской детской литературе.
Из названных мною выше произведений члена нашей группы А. И. Введенского особо останавливаюсь на книжке «Авдей-Ротозей», которая, воспевая крепкого зажиточного мужичка и издеваясь над деревенской беднотой, является кулацкой и антисоветской.
Детские произведения, названные мною выше, и другие зачитывались и обсуждались в кругу членов группы и близких группе лиц.
Создание такого рода произведений, как «Миллион», «Иван Иванович Самовар» и др., обусловливалось моими политическими убеждениями, враждебными современному политическому строю, которые вместе со мной разделяла и вся группа.
Резюмируя свое показание, признаю, что деятельность нашей группы в области детской литературы носила антисоветский характер и принесла значительный вред делу воспитания подрастающего советского поколения.
Даниил Хармс
В данном показании 112 строчек
1 января 1932 года
Даниил Хармс
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 57–59)
В основе моей антисоветской деятельности, о которой я показывал ранее, лежали политические взгляды, враждебные существующему политическому строю. В силу того что я обычно и намеренно отвлекал себя от текущих политических вопросов — я принципиально не читаю газет, — свои политические воззрения я оформлял при помощи близких мне людей — членов нашей группы. В беседах с ними я выявлял себя как сторонника и приверженца политического режима, существовавшего до революции. Будущее страны рисовалось мне как реставрация этого строя. Я ждал того момента, очень часто представлял его себе мысленно, с тем чтобы сразу после его завершения приступить к активнейшей творческой деятельности. Я полагаю, что реставрация старого режима предоставила бы нашей группе заумников широкие возможности для творчества и для опубликования этого творчества через посредство в печати. Кроме того, я учитываю и всегда учитывал, что мои философские искания, идущие по пути идеалистической философии и тесно соприкасающиеся с мистикой, гораздо более созвучны политическим и общественным формам дореволюционного порядка, чем современному политическому строю, основанному на материалистической философии. Моя философия, которую я разрабатывал и искал, сознательно отрешившись от современной мне действительности, изолировав себя от влияния этой действительности, глубоко враждебна современности и никогда не сможет к ней приблизиться. Это видно хотя бы из того положения, что я считаю неприемлемым для себя, в силу своих философских воззрений, прикладную направленность науки. Только тогда, по-моему, наука достигнет абсолютных высот, будет способна проникнуть в глубину тайн мироздания, когда утеряет свой утилитарный практический характер. Понятно, насколько это противоречит современным установкам на науку, трактуемую большевиками как один из рычагов для построения социалистического общества. Естественно, что, сознавая всю глубину противоречия, лежащего между моими философскими взглядами, моим творчеством и современным политическим строем, я искал для себя оформления своих политических воззрений, т. е. наиболее близкой для меня формы политического правления. В беседах с Калашниковым, Введенским и др., подчас носивших крайне антисоветский характер, я приходил к утверждению о необходимости для России монархического образа правления. Поскольку эти беседы повторялись изо дня в день, я все более свыкался с мыслью о необходимости разрушения советской политической системы и восстановления старого порядка вещей. Грядущая перемена стала для меня как бы само собой разумеющимся положением, причем характер этой перемены был для меня в значительной степени безразличен. Я понимал, что изменение строя невозможно без вооруженной борьбы, но я старался не вдумываться глубоко в этот вопрос, поскольку здесь имелось глубокое противоречие с моими философскими воззрениями, отрицающими необходимость борьбы и всякого рода насилия. Таким образом, уйдя с головой в заумное творчество и в мистико-идеалистические философские искания, я сознательно противопоставил себя современному общественно-политическому порядку. В свою очередь, это противопоставление вынуждало меня искать такого политического порядка, при котором такое противопоставление отсутствовало бы. При помощи близких мне творчески и идеологически людей, политически более осведомленных, нежели я сам, я укрепился в своих стремлениях к разрушению существующего строя.
Даниил Хармс
Среда 13 января 1932 года
Допросил А. Бузников <подпись>
(л. 59 об. — 62)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1931 года Декабря мес. 12 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина Введенский Александр Иванович и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия ВВЕДЕНСКИЙ
2. Имя, отчество Александр Иванович
3. Возраст (год рождения) 1904
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) Ленинград, отец из духовного звания, мать дворянка
5. Местожительство (постоянное и последнее) Съезжинская, 37, кв. 14
6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) разведен, брат — Владимир Иванович, отец — Иван Викторович, Евгения Ивановна Поволоцкая-Введенская — мать, сестра — Евгения Ивановна
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) заработок
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) среднее
10. Партийность и политические убеждения б/п
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился
13. Служба у белых
Показания по существу дела Показания свои начинаю со следующей страницы.
А. Введенский <подпись>
Арест мой органами ГПУ, происшедший на ст. Любань по пути моего следования в Новый Афон, не явился для меня неожиданностью в силу следующих обстоятельств, которые я постараюсь изложить со всей искренностью и правдивостью.
Я входил, совместно с писателями Хармсом, Бахтеревым, ранее Заболоцким и др., в антисоветскую литературную группу, которая сочиняла и распространяла объективно контрреволюционные стихи.
Большинство членов группы работает в области советской детской литературы, что дает материальную основу для нашего существования.
Большая часть наших литературных произведений, которая носит объективно контрреволюционный характер и которую мы считали лучшей и гораздо более ценной, чем легальное наше творчество, ходит по рукам в рукописных списках и в отпечатанных на машинке экземплярах, в том числе распространяется среди учащихся университета. Кроме того, группа искала случая — и находила эти случаи — выступать перед широкой аудиторией с пропагандой в литературной форме своих объективно контрреволюционных политических и идеалистически-мистических идей. Например, припоминаю случай антисоветского выступления группы в университете, происшедшего около года тому назад, — выступали тогда Хармс и Бахтерев, — вызвавший резкий отпор со стороны большинства присутствующих студентов, часть из которых, на основании прослушанного ими, требовала немедленной высылки группы в Соловки.
Естественным выводом из сказанного явилась та тревожная обстановка, которая имела место внутри группы и вокруг нее. Опасения предстоящего ареста нашей группы органами ГПУ обострились в наших разговорах и предположениях на сей счет в последнее время, особенно в связи с последней дискуссией о путях детской литературы, на которой представители пролетарской литературы и советской общественности, Серебряков, Чумандрин и др., дали не расходящееся с действительностью определение нашему творчеству как контрреволюционного.
Наша группа смыкалась с антисоветски настроенными лицами из среды гуманитарной интеллигенции: художники, научные сотрудники, в различных салонах, в частности на квартире у научного сотрудника Калашникова П. П., где происходили систематические сборища.
Записано с моих слов правильно
А. Введенский.
12 дек. 1931 г.
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 63–64 об.)
В нашу группу, существо и деятельность которой я определил в предыдущем показании, входили кроме меня Хармс Даниил, Бахтерев, Разумовский Александр Владимирович и Заболоцкий, который в последнее время отошел от нас. К нашей группе, как к активному в антисоветском плане ядру, примыкали различные лица из среды гуманитарной интеллигенции, политически близкие нам по своим антисоветским и мистическим настроениям. Из названных лиц могу назвать следующих: Калашникова Петра Петровича, на квартире которого происходили систематические сборища, сопровождаемые развратными оргиями, Бруни Георгий Юльевич, художник Эйснер Алексей Петрович, проживающий по Октябрьскому проспекту, Воронич, Лорис-Мелихов, художницы Порэт и Глебова, работающие в области детской литературы и определяемые как приспособленцы в своем художественном творчестве, х-ца Сафонова Елена Васильевна, на квартире которой происходят сборища антисоветских лиц, Лихачев Иван Алексеевич и др. На сборищах у Калашникова и у других лиц велись антисоветского характера разговоры, рассказывались антисоветские контрреволюционные анекдоты, напр. анекдот «пламенный привет», а также имели место чисто монархические высказывания, в частности Калашников кричал: «да здравствует императорский штандарт», а Хармс заявлял, что он «принципиальный сторонник и приверженец старого строя».
Для меня лично также одно время были характерны монархические настроения, и я определял свое политическое кредо тремя словами: «бог, царь и религия». Различные наши сборища сопровождались также литературными читками, причем читались и контрреволюционные произведения, принадлежащие творчеству членов группы и литераторам, близким к нашей группе. Одно из таких собраний с литературным чтением происходило в конце сентября мес. на квартире Калашникова, и на этом сборище присутствовали Хармс, я, Глебова, Порэт, Браудо Ал-р Моисеевич, писатель-прозаик Конст. Вагинов и сам Калашников. В этот день я читал свою контрреволюционную поэму «Кругом возможно бог».
К. Вагинов читал стихи «Негр» и др. Д. Хармс прочел некоторые свои стихи. Вокруг прочитанного развернулась беседа, причем К. Вагинов выразил желанье, чтобы моя поэма была бы отпечатана хотя бы в незначительном количестве экземпляров.
Останавливаясь на творчестве нашей группы и подтверждая то определение, которое дано мною в предыдущем протоколе, изменяю его в том смысле, что оно носило не только объективно контрреволюционный характер, но и выражало наши контрреволюционные настроения и в силу этого являлось и субъективно контрреволюционным, что я хочу подчеркнуть здесь, желая оставаться до конца правдивым и искренним.
Наше литературное творчество распадалось на две части. С одной стороны, это была заумь, это были вещи, предназначенные для взрослых, насыщенные мистикой, смысловое содержание коих было чрезвычайно затемнено. К наиболее показательным следует из этих вещей отнести: «Кругом возможно бог», «Наташа и Куприянов», роман «Убийцы — вы дураки» и др., принадлежащие моему перу, затем вещи Хармса: «Бессмысленные стихи», «Елизавета Бам», мелкие произведения Бахтерева и т. д. Все эти вещи контрреволюционны по своему существу и мистически-идеалистической направленности.
С другой стороны, мы работали в области детской литературы. Эту область литературы наша группа избрала совершенно сознательно и намеренно, так как здесь царствовал полнейший аполитизм, позволивший нам развернуться и, не входя в конфликт со своими политическими и философскими убеждениями, развивать свою литературную деятельность в этой области ради получения средств к существованию. Я признаю, что в области детской литературы при попустительстве людей, руководящих и направляющих ее, мы протаскивали политически враждебные целям советского воспитания детей идеи. В этом смысле наше заумное, не предназначенное к печати творчество смыкалось с нашей работой в области детской литературы. Безусловно, например, заумны детские книжки Хармса — «Иван Иванович Самовар», «Врешь, врешь, врешь» и др. Моя детская книжка «Кто» и т. д. С этой точки зрения я признаю, что наша деятельность в области детской литературы являлась политически вредной, являлась сознательным актом нашей борьбы с Советской властью на идеологическом фронте.
А. Введенский
13 декабря 1931 г.
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 65 об. — 68 об.)
В детский отдел Ленотгиз’а наша группа, о которой я показывал в предыдущих протоколах, пришла в 1928 году. Идейное и художественное руководство в отделе принадлежало С. Я. Маршаку — известному детскому писателю, для которого до последнего времени характерна была так назыв. аполитичность в творчестве. К Маршаку мы пришли с нашими вещами для взрослых, которые мы называли настоящими своими произведениями, — в противовес детским книжкам, считающимся нами как ненастоящие, написанными для получения материальных средств к существованию. Наше творчество в целом было одобрено Маршаком, и он предложил нам работать в детском отделе. Большинство вещей, вышедших из-под пера нашей группы и вышедших в Ленотгиз’е по разряду детской книги, которые в предыдущем своем протоколе я определил как политически враждебные современности, прошли через тщательную формальную редакцию Маршака. Все наши заумные детские книжки, которые находились в глубочайшем противоречии с задачами советского воспитания подрастающего поколения, целиком одобрялись и поддерживались Маршаком. Напротив, когда в самое последнее время я лично попытался выступить с подлинно советской тематикой, я встретил отпор со стороны Маршака. По поводу моей книжки «Густав Мейер», написанной ко дню МЮДа, Маршак в личном разговоре со мной высказался весьма отрицательно и предложил, придравшись к якобы имеющимся формальным недостаткам книжки, кардинально переделать ее, что вызвало во мне такую реакцию, что я было совсем отказался от этой своей книжки, если бы не безоговорочное признание ее зав. детским сектором Мол. гв. Гисиным, после чего Маршак в очень неловкой форме пытался выкрутиться перед руководством. Внимание и поддержка Маршака, оказываемые им нашей группе, распространялись настолько далеко, что наша группа пользовалась особыми привилегиями в детском отделе Ленотгиз’а: нас принимали вне очереди, Маршак работал с нами у себя на дому и т. д. В этой своей политике, направленной к культивированию нашей антисоветской группы в детском отделе, Маршак встречал полную поддержку со стороны работающих в отделе на руководящих постах партийцев, в особенности Дитрих, и главным образом Олейникова. Олейников — редактор «Ежа» относился чрезвычайно положительно ко всему нашему творчеству в целом, в том числе и к прямо контрреволюционным заумным нашим произведениям для взрослых. Эти произведения встречали с его стороны полную поддержку и одобрение, причем он поддерживал нас в наших устремлениях продолжать в указанном направлении творческую работу. Я слышал, что Олейников проявлял повышенный интерес к Троцкому, и в нашей группе много говорилось о странном поведении Олейникова на семинаре по диамату в Комакадемии, где Олейников задавал вопросы мистико-идеалистического свойства.
Одновременно происходило сращивание нашей антисоветской группы с аппаратом детского сектора на бытовой основе. Устраивались вечеринки, на которых, помимо меня, Хармса и др., присутствовали Олейников, Дитрих, а также беспартийные специалисты детской книги Е. Шварц, Маршак и т. д. Устраивались также совместные попойки. В этих попойках в последнее время стал принимать участие новый секретарь детского сектора И. Л. Андроников, о котором в нашей группе говорилось, что он князь по происхождению, и которого, как человека более близкого нам, я счел возможным повести на квартиру к Калашникову (о Калашникове смотреть мои показания выше).
Я признаю, что детский сектор Ленотгиза, в силу изложенных выше обстоятельств, являлся превосходным плацдармом для антисоветской деятельности нашей группы и что со стороны подавляющего большинства работников детского сектора мы встретили сознательную поддержку этой деятельности.
15 декабря 1931 г.
А. Введенский
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 69–69 об.)
Наша поэтическая заумь, т. е. особая форма стихотворного творчества, принятая в нашей антисоветской группе детских писателей, является контрреволюционной в силу того, что она целиком исходит из мистико-идеалистической философии и активно противопоставлялась нами засилию материализма в СССР. Однако, придерживаясь заумной формы поэтического творчества, мы считали, что хотя она противоречит смысловому значению слова и внешне непонятна, но она обладает большой силой воздействия на читателя, достигаемой определенным сочетанием слов, примерно так же, как огромной силой воздействия обладает православная церковь, молитвы и каноны которой написаны на церковнославянском языке, абсолютно непонятном современной массе молящихся. Эта аналогия, возникшая в наших групповых беседах по поводу зауми, отнюдь не случайна: и церковные службы, происходящие на церковнославянском языке, и наша заумь имеют одинаковую цель: отвлечение определенно настроенных кругов от конкретной советской действительности, от современного строительства, дают им возможность замкнуться на своих враждебных современному строю позициях. Необходимо заявить, однако, что большинство наших заумных произведений содержат в себе ведущие идеи или темы. Если, например, мое заумное контрреволюционное произведение «Птицы» в отдельных своих строчках — хотя бы в таких: «и все ж бегущего орла не удалось нам уследить из пушек темного жерла ворон свободных колотить» — при всей их внешней монархической определенности нельзя переложить понятным языком, то о ведущей идее этого стихотворения следует сказать прямо: эта ведущая идея заключена в оплакивании прошлого строя, и в таком выражении она и понималась окружающими. То же самое следует сказать о произведении Хармса «Землю, говорят, изобрели конюхи» и о других его произведениях.
Мы часто вели в группе и, в частности, с Хармсом политические разговоры. Как человека, который принципиально не читает газет, я информировал Хармса о политических событиях. Моя информация и хармсовское восприятие этой информации носили глубоко антисоветский характер, причем основным лейтмотивом наших политических бесед была наша обреченность в современных советских условиях. Мы хорошо понимали, что ненавистные нам советские порядки нелегко сломать, что они развиваются и укрепляются помимо нашей и иной враждебной им воли, что мы представляем собой людей обреченных. Этот мотив обреченности, имеющий под собой в основе определенную систему политических, враждебных современности взглядов, пропитывал наши заумные произведения. Например, в моем произведении «Кругом возможно бог» ведущей идеей является идея смерти, но эта смерть не физическая, а смерть политическая, и мрачность, густо разлитая по всем строчкам этого произведения, целиком идет от сознания своей обреченности в условиях современной мне и враждебной мне действительности. Больше того, поэтическая форма зауми абсолютно не допускает введения в нее современных художественных образов. Например, слово «ударничество», или слово «соцсоревнование», или еще какой-либо советский образ абсолютно нетерпимы в заумном стихотворении. Эти слова диссонируют поэтической зауми, они глубоко враждебны зауми. Напротив, художественные образы и прямые понятия старого строя весьма близки и созвучны форме поэтической зауми. В подавляющем большинстве наших заумных поэтических и прозаических произведений («Кругом возможно бог», «Птицы», «Месть», «Убийцы — вы дураки» и пр. пр.) сплошь и рядом встречаются слова, оставшиеся теперь лишь в белоэмигрантском обиходе и чрезвычайно чуждые современности. Это — «генерал», «полковник», «князь», «бог», «монастырь», «казаки», «рай» и т. д. и т. п. Таким образом, ведущие идеи наших заумных произведений, обычно идущие от наших политических настроений, которые были одно время прямо монархическими, облекаясь различными художественными образами и словами, взятыми нами из лексикона старого режима, принимали непосредственно контрреволюционный, антисоветский характер.
Вот это, указанное мною, наличие ведущей идеи и ведущей настроенности в любом из наших заумных произведений, подтверждается некоторыми последними нашими заумными произведениями, в частности вещами моими и Заболоцкого, которые гораздо более понятны, нежели ранние наши произведения.
Поэма «Торжество земледелия» Заболоцкого носит, например, понятный характер, и ведущая его идея, четко и ясно выраженная, апологетирует деревню и кулачество. В моей последней поэме «Кругом возможно бог» имеются также совершенно ясные места, вроде: «и князь, и граф, и комиссар, и красной армии боец» или «глуп, как Карл Маркс», носят совершенно четкий антисоветский характер.
Резюмируя свои показания по этому вопросу, признаю, что форма поэтической зауми, культивируемая нашей антисоветской группой, являлась контрреволюционной, как по своей сущности, так и по содержанию.
20 декабря 1931 г.
А. Введенский
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 70 об. — 73 об.)
По вопросу о деятельности нашей группы, охарактеризованной мною выше, в области детской литературы, признаю, что эта деятельность являлась антисоветской, что наша группа протаскивала в детскую литературу политически враждебные идеи и приносила очевидный вред делу воспитания подрастающего советского поколения. Как образцы политически враждебной литературы могу назвать все книги идеолога и организатора нашей группы Д. И. Хармса, в том числе «Иван Иванович Самовар», «Как старушка чернила покупала», «Миллион», «Заготовки на зиму» и др., свои книжки «Авдей-Ротозей», «Много зверей», «Летняя книжка», «Мяу», «На реке», «Бегать-прыгать», «Кто» и т. д., а также Заболоцкого — «Хорошие сапоги» и др.
Останавливаясь на ряде названных книжек, могу об отдельных из них, в подтверждение своей вышеприведенной общей формулировки, заявить следующее.
Книжка Хармса «Иван Иванович Самовар» является политически враждебной современному строю потому, что она прививает ребенку мещанские идеалы старого режима и, кроме того, содержит в себе элементы мистики, поскольку самовар фетишируется. Также следует особо остановиться на книжке «Во-первых и во-вторых», которая привносит в детскую литературу очевидные элементы бессмыслицы, прививающие ребенку буржуазную идеологию. Книжки Хармса «Миллион» и «Заготовки на зиму», относящиеся к самому последнему периоду деятельности группы, сознательно, в политических целях, подменяют общественно-политическую тематику тематикой внешне аполитичной, естествоведческого характера. Пионеров и пионерского движения, на тему о которых Хармс должен был писать, в этих книгах нет, и, таким образом, читатель, который, по плану издательства, должен был узнать об этих моментах советской жизни, знакомится в первом случае (книжка «Миллион») всего лишь с четырьмя правилами арифметики, а во втором (книжка «Заготовки на зиму») вообще не получает никаких полезных сведений. Необходимо отметить здесь же, что в «Миллионе» пионеры могут быть заменены бойскаутами, например, без всякой существенной переделки книжки.
Мое произведение для детей «Авдей-Ротозей» содержит в себе очевидное восхваление зажиточного кулака как единственно трудолюбивого и общественно полезного крестьянина, беднота же представлена мною в карикатурном образе Авдея-Ротозея, лежебоки и пьяницы. Этот образ советской бедноты заимствован был мною из антисоветских воззрений на политику партии в деревне, которых придерживалась наша группа в целом. В ряд с этой названной антисоветской книжкой должна быть поставлена моя «Летняя книжка» для детей, в которой советская деревня показывается детям как помещичья деревня. Прочие из названных мною выше книжек содержат в себе те или иные, более или менее ясно выраженные, враждебные современному строю идеи, и, кроме того, по форме изложения они тождественны буржуазной детской литературе (в частности, английской), воспитывающей детей, ради отрыва их от конкретной действительности, на художественных образах-бессмыслицах. Ввиду предъявляемых редакцией требований я сделал попытку подойти к революционной тематике. Однако в силу своего антисоветского прошлого, в силу давления на меня антисоветской группы, в которую я входил, я не в силах был освоить тему и создал ряд политически вредных книг, к которым следует отнести такие, как «Письмо Густава Мейера», «Подвиг пионера Мочина». В «Письме Густава Мейера» я исказил соотношение сил, убеждая ребенка-читателя в слабости и ничтожности немецкой буржуазии.
Как правило, детские произведения членов группы зачитывались до сдачи в печать в кругу членов группы, обсуждались и в отдельных случаях дорабатывались.
Подытоживая вышесказанное, должен заявить, что группа избрала для своей творческой деятельности область детской литературы потому, что в этой области наиболее бесконтрольно можно было протаскивать политически вредные идеи, что наше творчество для детей смыкалось с антисоветскими политическими взглядами группы, с одной стороны, а во-вторых, с контрреволюционным заумным творчеством группы, предназначенным ею для взрослых читателей.
26 декабря 1931 г.
А. Введенский
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 74 об. — 77 об.)
Наше политическое кредо — в данном случае я говорю о себе, а во-вторых, о Хармсе, с которым, как мне кажется, я составлял совершенно слитное, единое целое даже по самым незначительным моментам, — складывалось следующим образом.
Совершенно очевидно, что мы, т. е. я и Хармс, в данном случае, в момент деятельности нашей антисоветской группы, были настроены резко враждебно к существующему в стране политическому строю. Политические формы этой враждебности принимали у нас крайне обостренный характер, доходя до крайне монархических устремлений. Мы желали установления в стране монархии в ее старорежимном оформлении. Причем верховного правителя страны — монарха мы рассматривали как некую мистическую фигуру, буквально как помазанника божия. Царь мог быть дураком, человеком, не способным управлять страной, монархия, т. е. единодержавное правление этого человека, не приспособленного к власти, могла быть бессмысленной для страны, но именно это и привлекало нас к монархическому образу правления страной, поскольку здесь в наиболее яркой форме выражена созвучная нашему творческому интеллекту мистическая сущность власти. В наших заумных, бессмысленных произведениях мы ведь тоже искали высший, мистический смысл, складывающийся из кажущегося внешне бессмысленного сочетания слов.
Была и другая линия притяжения меня и Хармса к старому строю, к монархии. Наше заумное, крайне декадентское творчество для взрослых глубоко враждебно переживаемому нами времени, выраженному в диктатуре пролетариата. Если в начале НЭПа, в период сравнительной идеологической свободы, мы имели возможность организовать публичные выступления наших заумных поэтов, могли рассчитывать на издание наших произведений, могли — и это главное — собрать вокруг себя нэпманскую аудиторию, которой наше творчество щекотало нервы и которая из классовых соображений могла поднять нас на щит, то по мере того, как диктатура становилась все крепче, упорнее, увереннее — в том числе и на идеологическом секторе, — эти надежды становились все более слабыми, превращались в дым, как мы хорошо это понимали. Мы брали тогда исторические примеры, анализировали старый монархический строй, вспоминали, что самые отъявленные футуристы имели возможность выступать перед широкими аудиториями, пользовались успехом, печатались и приходили к выводу, что и мы в условиях старого строя, поелику мы отнюдь не стали бы выступать с пропагандой революционных идей, абсолютно чуждых нам, могли свободно творить и делиться своим творчеством с широкой читающей публикой. Вот отсюда также рождались наши горячие симпатии к старому монархическому строю, который мы романтизировали, идеализировали в наших общих беседах. Отсюда и наше горячее желание восстановления старого строя. Это восстановление мы желали видеть безболезненным и бескровным. Это не значит, что мы были противниками вооруженной интервенции или какого-либо насильственного свержения Советской власти. Напротив, мы постоянно ощущали в себе огромную близость к зарубежной белой интеллигенции, которая идеологически была близка нам и в которой мы рассчитывали найти поддержку и сочувствие нашим творческим исканиям в области заумной поэзии. Но мы подходили к войне — а интервенция немыслима без кровопролитной борьбы — крайне индивидуалистично. Нас пугала необходимость с оружием в руках, рискуя жизнью, защищать свои монархические идеи. Пускай — мы думали — произойдет перемена строя без нас, а уж потом мы придем со своими стихами и встретим более или менее общее сочувствие. Таким образом, наши политические убеждения шли от нашего творчества, абсолютно чуждого современному строю, враждебного ему как по своему содержанию, так и по форме. В свою очередь, корни нашего контрреволюционного творчества лежат, без сомнения, во-первых, в нашем социальном прошлом — Хармс, например, по материнской линии был даже выходцем из придворной знати, — а во-вторых, в системе воспитания. Когда произошел переворот, мне было тринадцать лет. В гимназии им. Лентовской, где я учился, отсутствовал даже намек на советскую действительность. Преподаватель словесности воспитывал нас на декадентах и футуристах, причем доходил до чисто монархических утверждений в своих лекциях, находя что-то особо возвышенное в сочетании цветов трехцветного монархического флага, в звуках царского гимна и т. д. Нам не говорили ни о чем, что касалось советского строя и характеризовало бы этот строй с хорошей стороны, и одновременно не сообщали ничего отрицательного из эпохи старого режима. Практически почти я не знал ничего из условий старого режима, и в силу этого я вырос, политически идеализируя этот строй, одевая его в тогу романтизма и привлекательности.
9 января 1932 г.
А. Введенский
Допросил: Л. Бузников <подпись>
(л. 78–81 об.)
Одним из тех работников, которые содействовали укреплению в детском секторе из<дательст>ва нашей антисоветской группы, является Сам<уил> Яковл<евич> Маршак — известный детский писатель, работающий в качестве консультанта сектора. В значительной степени заботы и внимание, оказываемые Маршаком нашей группе, объясняются близостью формы и содержания произведений самого Маршака нашим произведениям: Маршак, как, между прочим, и Чуковский, идут в своем творчестве от английской детской литературы, которая, как известно, превыше всего ставит выдумку, фантазию, способную поразить ребенка. Это было очень близко основному нашему творчеству — зауми, и именно этот элемент поддерживался Маршаком в творчестве для детей нашей группы. Все или почти все наши детские книги проходили глубокую редактуру Маршака, а на некоторых из них Маршак с полным правом мог бы поставить свое соавторство. Внешний аполитизм, а по существу буржуазная направленность наших книг для детей, поддерживался всегда Маршаком. Когда партийная часть редакции поставила ребром вопрос о переключении детской литературы на советскую тематику, Маршак до известной степени встал в оппозицию к этому решению. Это видно хотя бы из отношения его к моей книжке «Густав Мейер», в которой я пытался приспособиться к советской тематике. Маршак в разговоре со мной чрезвычайно охаял эту книжку, что редко случалось по отношению к произведениям членов нашей группы, носящим антисоветский характер.
А. Введенский
17 января 1932 г.
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 82–82 об.)
Наша группа детских литераторов познакомилась с ответственным работником Детского сектора Ленотгиз’а Олейниковым Николаем Макаровичем в 1927 году летом через Липавского-Савельева. С тех пор Олейников не переставал всячески протежировать нашей группе в детском секторе, заведующим коего он одно время являлся до своего назначения на должность ответственного редактора ж. ж. «Еж» и «Чиж». Помимо этого Олейников с большим вниманием относился ко второй — основной — части нашего творчества — к заумным контрреволюционным произведениям нашим для взрослых. Он собирал эти наши произведения, тщательно хранил их у себя на квартире. В беседах с нами он неоднократно подчеркивал всю важность этой стороны нашего творчества, одобряя наше стремление к культивированию и распространению контрреволюционной зауми. Льстя нашему авторскому самолюбию, он хвалил наши заумные стихи, находя в них большую художественность. Все это, а также и то, что в беседах с членами нашей группы Олейников выявлял себя как человека оппозиционно настроенного к существующему партийному и советскому режиму, убеждало нас в том, что Олейникова нам не следует ни пугаться и ни стесняться, несмотря на его партийную принадлежность. В последнем отношении весьма характерно то, например, обстоятельство, что Олейников весьма неохотно, как нам было известно, пошел в семинар, организованный при Ком. академии, для редакторов из<дательст>ва. Делясь с Хармсом впечатлениями об одном из докладов одного из руководителей семинара по диалектическому материализму, Олейников зло иронизировал над этим докладом, говоря, что с точки зрения сталинской философии понятие «пространства» приравнивается к жилплощади, а понятие «времени» к повышению производительности труда через соцсоревнование и ударничество. В контексте с указанным следует также поставить известный интерес Олейникова к Троцкому и к его трудам.
27 января 1932 г.
А. Введенский
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 83–83 об.)
<написано рукой А. Введенского:
Продолжая свои показания о моих политических убеждениях, я хочу остановиться на той перестройке и переломе в моих взглядах, которые наступили за последние два года. Должен сразу же сказать, что, несмотря на такой довольно продолжительный срок, я в момент ареста находился еще только в самом начале того большого пути, который мне предстояло проделать, чтобы стать настоящим, подлинным борцом за социализм на идеологическом, в частности литературном, фронте.
Насколько мне кажется, причин этой перестройки две: одна — это процессы внутри меня, внутри моего творчества и философских взглядов, и другая — революция и советская действительность, которые воздействовали на меня и не могли не воздействовать, сколько бы я от них ни прятался. Касаясь моего творчества, я должен еще раз сказать, что оно по сути было глубоко враждебно советскому строю, точнее, мне казалось, что советский строй глубоко враждебен ему. Все мои произведения, оторванные от советской действительности, бессмысленные по форме, мистические по существу, все мои философские взгляды, крайний эгоцентризм, все мое мироощущение человека богемы — все это находилось в явном противоречии с окружающей меня жизнью. Но во мне самом, как мне это теперь стало ясным, во всей совокупности тех идей и ощущений, которые жили во мне, назревала та идеологическая катастрофа, которая произошла со мной в последнее время. Таким путем крайнего индивидуализма человек долго идти не может. Банкротство этого пути неизбежно. Всякие и всяческие пути мистицизма или аполитизма всегда все равно столкнутся и вступят в противоречие с жизнью, с действительностью. И тем сильнее, и тем больнее будет это столкновение, чем эта действительность жизнеспособнее и органичнее. Живи я за границей, среди разложившейся эмиграции, м. б., и до сих пор я писал бы, и думал, и чувствовал так же.
Но в наших условиях, где рабочий класс, под руководством коммунистической партии решительно и бодро преодолевая всякие трудности, строит социализм, где людям даже непонятны и по существу неинтересны даже всякого рода пессимистические и мистические настроения, тут это столкновение и происходит быстрее, тут оно бьет больней.
Стихи же мои, и мои ощущения, и мои взгляды уткнулись в смерть. С этого момента началась у меня критическая переоценка самого себя и своего творчества. Проходила она очень нелегко. Я понял, что дальше по этому пути идти некуда, что тут дорога либо в сумасшедший дом, либо в самоубийство, либо, наконец, в отчаянную и безнадежную борьбу с Сов. властью. Характерно, что когда я последнее время писал свои стихи, то они у самого меня вызывали чувство отвращения и даже страха. Я психически заболел. Но я понял, что всей этой мистике, всему этому эгоцентризму грош цена, что это ведет к полному психическому маразму.
С другой стороны, надо сказать, что, сколько бы я ни прятался от окружающей меня сов. действительности, из этого ничего не выходило. Я помню свои жалобы Хармсу на то, что у нас самый воздух советский, что я отравляюсь этим воздухом. И к счастью для меня, я наконец этим «воздухом» отравился. Довольно крупную роль тут сыграла и моя работа в детской литературе, правда только за самое последнее время, потому что в начале моего прихода в детскую литературу о ней можно было сказать, что это самое аполитичное и самое оторванное место от борьбы и строительства новой жизни. Там дышалось «легче», чем где бы то ни было, там было царство «чистого, свободного, аполитичного» искусства. Но начиная, если не ошибаюсь, с конца 1929 или начала 1930 г. ветер революции начал проникать и туда. Я не скрою, что первым моим побуждением для писания политических советских книг являлся вопрос материальный. Но как бы то ни было, а работа над такими вещами, а в связи с этим и новые методы работы — поездка в прошлом году на Сталингр<адский> тракт<орный> завод, в этом году в пионерский толмачевский лагерь, выступления перед рабочей аудиторией, вообще непосредственное столкновение с людьми других взглядов, других ощущений — не прошли даром. Я стал думать над своим местом в жизни. Я понял, что <4 строки густо зачеркнуты> сейчас нельзя быть в стороне, что сейчас надо твердо решать, где твое место, здесь, в ряду строителей нового мира, или там, вместе с эмиграцией, вместе с буржуазией, и я понял, что если я выбрал первое, выбрал сторону пролетариата, то я должен стать на путь решительной борьбы с самим собой, со своим прошлым и безоговорочно признать все свои ошибки и заблуждения. Я твердо и бесповоротно заявляю, что мое место здесь, по эту сторону, на стороне рабочего класса, строящего социализм.
Когда я говорю, что в момент ареста я находился еще только в начале пути моей перестройки, то это значит вот что: для писателя сейчас слишком мало самого только признания Сов<етской> власти. Писатель сейчас должен быть вооружен методом диал<ектического> матер<иализма>. В момент боя безоружные, которые могут только без толку кричать «ура», особой помощи бойцам принести не смогут. Сейчас, безусловно, такой момент боя. Я сейчас разоружился, я сбросил оружие мистики, формализма и контрреволюции, но новым марксистским оружием еще не овладел. Это ясно видно и на моих детских вещах, при всей субъективной искренности некоторых из них, я говорю о моих последних книжках «Густав Мейер», «Конная Буденного» и т. д., что они поверхностны, ура-революционны, они искажают действительность и не дают правильного соотношения сил. Собственно, м. б., одна-единственная моя вещь может получить право назваться вещью перестроившегося Введенского, это — П. В. О. (К обороне будь готов). Кроме того, несколько стихов в журн. учебн. Ленучгиза, где я работал последнее время. Надо сказать, что во мне еще много осталось пережитков и мистики и формализма, но я считаю, что твердой и решительной борьбой с ними и активной работой над переделкой своего миросозерцания я сумею наконец стать в ряды подлинных бойцов на идеологическо-литературном фронте.
А. Введенский
10–17 января 1932 г.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1931 года Декабря мес. 12 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняем. гражданина Калашникова Петра Петровича и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия Калашников
2. Имя, отчество Петр Петрович
3. Возраст (год рождения) 1893
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) сын банковского служащего
5. Местожительство (постоянное и последнее) Петропавловская ул., д. № 4, кв. 36
6. Род занятий (последнее место службы и должность) занимаюсь рисованием таблиц, в прошлом научный сотрудник — биолог
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) холост
8. Имущественное положение (до и после революции, допрашиваемого и его родственников) заработок по частным заказам
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) высшее
10. Партийность и политические убеждения б/п
11. Сведения об общественной и революционной работе не вел
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился
13. Служба у белых нет
Показания по существу дела — С 1928 года до последнего времени у меня на квартире (Петропавловская ул., д. № 4, кв. 36) собиралась антисоветская группа литераторов и художников, в основном работающая в области детской литературы, во главе которой стоял и идеологом которой являлся писатель Дан. Хармс. Большая часть творчества указанной группы литераторов по причинам политического характера не могла быть и не может быть напечатана издательствами, действующими в СССР. Ища путей опубликования для указанной части своего литературного творчества, названная группа систематически читала и распространяла в рукописном виде и перепечатанными на пишущей машинке свои не предназначенные для печати литературные произведения.
12/XII 1931.
Петр Калашников
Допросил <подпись> (Бузников А. В.)
(л. 87–88)
Конкретизируя и детализируя данные мною ранее показания об антисоветской группе литераторов, собирающейся у меня на квартире, показываю следующее.
В названную группу входили в основном литераторы, работающие в области детской литературы: Дан. Хармс, Введенский А. И., Бахтерев, Разумовский, Андроников И. Л.
Названные лица систематически посещали мою квартиру, где встречались с некоторыми лицами, одновременно систематически посещавшими мою квартиру, из которых могу назвать следующих: Биншток Михаил Львович, автор ряда ненапечатанных антисоветских произведений, худ. Воронич, Бруни Георгий Юльевич, Карпинский Михаил Валерьянович, Барт Бруно Германович, Бахта Ироида Генриховна и ряд других лиц, которые относятся враждебно к существующему в стране строю. На собраниях у меня читались вслух антисоветского характера литературные произведения, причем припоминаю, что заумные свои стихи читал Хармс, читал также Введенский, однажды читал Вагинов, сам я также читал свой роман «Эликсир старости» и стихи. Прочитываемые произведения подвергались обсуждению и анализу, причем я указывал Хармсу и Введенскому на опасность их творчества и возможность истолкования его как контрреволюционного. Одновременно на подобного рода собраниях велись политического характера беседы, во время которых критиковались с отрицательной точки зрения мероприятия правительства и партии, рассказывались антисоветского характера анекдоты, а также имели место прямые монархические высказывания.
Признаю, что та заумь, которую развивала в детской литературе названная мною антисоветская группа литераторов, враждебна задачам советского воспитания детей.
Петр Калашников
Допросил <подпись> (Бузников А. В.)
(л. 89 об. — 90 об.)
Я и окружающие меня, аналогично со мной настроенные интеллигенты, коих я перечислил частично в своих предыдущих показаниях, являлись питательной средой для антисоветской группы названных мной ранее литераторов во главе с Д. И. Хармсом. Термин «питательная среда» я употребляю здесь в том смысле, что Хармс и другие члены группы, встречаясь со мной и близкими мне людьми у меня на квартире, усваивали и укрепляли в себе враждебные современному политическому строю идеи, а с другой стороны, развивали и обосновывали при моей помощи характерную для них и вытекающую из их политических убеждений мистическую настроенность.
Я часто вел с Д. И. Хармсом политические беседы, в которых разновременно имел возможность изложить ему свою политическую платформу и убедиться в том, что мои политические взгляды разделяются в значительной степени Хармсом и другими членами группы. Эта моя политическая платформа, оформившаяся за годы революции и наиболее активизировавшаяся в последнее время, выросла из чувства оскорбленности, обиженности всей русской интеллигенции, которую последняя испытывает благодаря отношению к ней партии и Советской власти. Я убежден, что Советская власть угнетает русскую интеллигенцию, поскольку не дает развиваться внутреннему «я» интеллигента, насилует его волю, заставляя отказаться от самостоятельности его существования, от права на свободную, согласно мировоззренческим установкам, творческую деятельность всякого истинного интеллигента. Я враг подобного насилия, и это лежит в основе моего враждебного отношения к современному политическому строю.
Развивая в беседах с Д. И. Хармсом и другими близкими мне лицами указанную точку зрения на причины моей активной антисоветской позиции, я детализировал и конкретизировал свои политические взгляды в связи с происходящими политическими событиями. Не останавливаясь подробно на существе каждой из бесед, я должен в общих чертах изложить содержание их следующим образом: я высказывал неоднократно ту точку зрения, что моим политическим идеалом является идеальная конституционная монархия с участием в управлении страной всех слоев населения, с широкими избирательными правами; монархия, в которой конституционный монарх является выразителем стремлений и желаний всех слоев населения родной мне страны. Я говорил, что в такой монархии не будет надобности в жандармах и в охранке, столь ненавистных массам по прошлым дореволюционным годам. Но я сознаюсь, что если бы мне пришлось увидеть стоящего на улице городового, вдруг появившегося здесь, то моим первым импульсом было бы обнять и приветствовать этого блюстителя порядка как символ низвержения ненавистного мне советского строя. Этим примером я хотел показать то, что, несмотря на свои идеально-монархические взгляды, я выбираю для себя из двух политических систем: монархии старого режима и Советской власти, — монархию. В основном низвержение существующего строя — и это я высказывал Д. И. Хармсу и другим — мыслилось мною, ввиду слабости белоэмигрантских и иностранных, как эволюционное перерастание Советской власти в буржуазно-демократическую республику, а затем в конституционную монархию. Но, допуская возможность интервенции, я приветствовал бы ее как ускорение перерастания, перевооружение существующего строя. Существенную роль в моем желании перемены существующего строя играла жалость, вырастающая из идейной близости к четырем миллионам белоэмигрантов, к огромной культурной силе, которая благодаря неудачам в гражданской войне была вынуждена покинуть родину и пребывает вдали от нее, лишенная возможности влиять на ее судьбы. Я не способен на прямое вредительство в силу того, что я считаю, что всякий вредительский акт направлен не только против Советской власти, но и против России, и, говоря в беседах с Хармсом и другими о вредительских процессах последнего времени (Промпартия и др.), я высказывался в том смысле, что истинно русская интеллигенция не способна на вредительство и что вредительские процессы нужны большевикам для того, чтобы сложить с себя вину за хозяйственные неудачи, переложить ответственность за эти неудачи на плечи интеллигенции. В беседах с Хармсом мы особенно часто останавливались также на вопросах, связанных с отсутствием при существующем советском строе свободы слова, собраний и печати, которые особо значительно затрагивали Хармса как литератора, не могущего в силу этого опубликовать в печати свои литературные произведения, враждебные современности.
Все эти политические беседы, а также совместное времяпре<про>вождение членов антисоветской группы литераторов с антисоветски настроенными представителями интеллигенции, посещающими мою квартиру, совместные чтения антисоветских и мистических произведений, совместные спиритические сеансы влияли — как я учитывал — на творчество и политические взгляды молодых литераторов, входящих в антисоветскую группу Хармса.
Петр Калашников
3/I 1932
В данном показании 108 строчек
Петр Калашников
Допросил: (Бузников А. В.) <подпись>
(л. 91–91 об.)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1931 года Декабря мес. 13 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина Туфанов Александр Васильевич и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия Туфанов
2. Имя, отчество Александр Васильевич
3. Возраст (год рождения) 1877
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) из крестьян Архангельской губ., Шенкурского уезда
5. Местожительство (постоянное и последнее) Нижегородская, д. 12, кв. 12
6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор, в последнее время корректор ГИХЛ’а
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) женат, жена Мария Валентиновна
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) заработок
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) высшее
10. Партийность и политические убеждения работал в анархическом союзе «Рабочих и крестьян» в 1918 году и был секретарем анархической газ. «Вольный плуг»
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) судился за организацию нелегального собрания в 1906 г. и получил три месяца
13. Служба у белых сотрудник белогвардейской газ. «Возрождение Севера» в 1919 году.
Показания по существу дела: Признаю, что я являюсь теоретиком и идеологом поэтической зауми, базирующейся на реакционно-идеалистической философии Бергсона и являющейся в условиях современного политического строя контрреволюционной, поскольку она противопоставляется конкретности и материалистичности советской литературы, а во-вторых, служит средством отвлечения литературных кадров от советской действительности и средством вовлечения их в мистику и идеализм.
Признаю, что поэтическая заумь использовалась мною как форма, при помощи которой я излагал свои контрреволюционные националистические идеи (поэма «Ушкуйники», «Марфа Посадница» и т. д.). В названных литературных произведениях я пользовался также, как средством смыслового затемнения речи, церковнославянским языком и методом переключения исторических эпох, т. е. революционную современность, враждебную мне, пересказывал языком и через события исторически отдаленных времен. Однако моя поэзия, становясь непонятной для органов цензуры, хорошо понималась моими друзьями и моими непосредственными учениками. Заумь, таким образом, являлась для меня активным средством борьбы с революцией, которую я враждебно воспринял.
Подтверждая данные мною выше показания, должен заявить, что моя поэма «Ушкуйники» посвящена моему брату Николаю, который служил в белой армии.
На титульном листе книги стоит следующее: «Храбрейшему из славян, рыцарю Николаю, павшему с дружиной новгородских ушкуйников на Налепве в борьбе с Москвой». Это посвящение следует расшифровать следующим образом: «Моему брату, белогвардейцу Николаю, павшему в борьбе с Красной армией („Москвой“) вместе с белогвардейским отрядом».
Вся эта поэма, написанная методами и приемами поэтической зауми с привлечением для смыслового затемнения церковнославянского языка, переключает современную советскую действительность на XV век, на эпоху борьбы Вольного Новгорода с Москвой, причем под дружиной «новгородских ушкуйников» понимается мною белая армия, а под Москвой XV века — Красная Москва, Москва Ленина и большевиков. В этой своей поэме я пишу: «Погляжу с коня на паздерник как пазгает в подзыбице Русь». В точном смысловом содержании это значит, что «я, враг Советской власти, наблюдаю и радуюсь, как полыхает в подполье пожарище контрреволюции». В другом месте я пишу «…вода березки лихолетье дрогнула, захитилась в бору, и в тулуп дощатый на веретье от людей я песню завернул». «Вода березки» — это искусство чистой воды, которое в лихолетье, т. е. в революцию, ушло, загнано в подполье и требуется завертывать песнь в «тулуп дощатый», т. е. в заумь, чтобы иметь возможность говорить в советской действительности печатным словом, однако содержащим в себе контрреволюционные призывы, как, например, призыв к контрреволюционному восстанию, которым заканчивается моя песнь о «Ново-городе» и который дан в следующих строчках: «Коли власть не ко двору, выйдем с кличем: к топору! Ой-лю-лю по топору! Ой-лю-лю не ко двору!» И дальше: «Не пора ли — ух! точить Притупленные мечи!»
В 1928–29-м году под моим идейным и организационным руководством существовал орден «ДСО» — заумный орден. Наша организация, которая по своим действиям и по своему существу являлась антисоветской, регулярно собиралась на квартире студента Горного института, проживающего в Зимнем дворце (вход с набережной). В нашу организацию, которая ставила себе задачей установление и распространение зауми как средства борьбы с Советской властью, входили Дан. Хармс, А. Введенский, Заболоцкий, Вигилянский, сам Марков, Богаевский и др. Впоследствии к нам примкнул Бахтерев.
На наши собрания приезжал также из Москвы писатель Борис Черный. Творчество названных выше писателей, в основном моих учеников, является контрреволюционным, хотя отдельные из них, как, например, Вигилянский, признавали поэтическую заумь лишь частично. Опасаясь преследований со стороны органов ГПУ, мы прекратили собрания на квартире у Маркова, но не распались и продолжали собираться, в частности, на моей квартире, где регулярно бывали Дан. Хармс, Введенский, Бахтерев и другие, организовавшие затем заумную литературную организацию Обэриу, ставящую себе в основном те же задачи, что орден «ДСО». Используя детскую литературу как возможность работать там для получения материальных средств, они в силу своих контрреволюционных политических убеждений, используя заумь как форму (так наз. «инфантилизм» — детскость литературы для детей), они протаскивали в детскую литературу враждебные современности идеи. Я признаю, что, как теоретик поэтической зауми, вел борьбу с Советской властью на идеологическом фронте.
13/XII 31 г.
А. Туфанов
Допросил: (А. Бузников) <подпись>
(л. 93–98 об.)
В 1919-м году я находился у белых и сотрудничал в белогвардейской прессе, в частности в националистической газете «Возрождение Севера». С тех пор до последнего времени я не порывал связи с белогвардейскими кругами и с белоэмигрантской прессой, где я продолжал сотрудничать. Я состоял в переписке регулярной с белоэмигрантским журналистом и переводчиком Васильевым, проживающим в Риге (Латвия). Кроме того, я регулярно переписывался с белоэмигрантом Валрачевым, проживающим в Финляндии. Корреспонденции и стихотворения, предназначаемые мною для белоэмигрантской прессы, в частности для газ. «Накануне», издаваемой в Париже, и для «Новостей», издаваемой в Ревеле, я пересылал через вышеупомянутого Васильева. В разное время под видом частной корреспонденции я переслал Васильеву несколько своих контрреволюционных стихотворений — одно из них было посвящено Васильеву — и ряд антисоветского характера корреспонденций. Кроме того, я выслал Васильеву свою контрреволюционную поэму «Ушкуйники», подробно о которой я говорил в предыдущем протоколе. Эту же контрреволюционную поэму, после ее выхода из печати, я разослал для перепечатки и для отзывов по редакциям белоэмигрантских газет. Мою поэму получили «Последние новости», издаваемые в Париже, газеты «Возрождение», «Накануне» и другие белогвардейские редакции. Кроме того, я разослал поэму «Ушкуйники» различным белоэмигрантам, адреса которых частью мне были известны, а частью были сообщены мне переводчиком Таубе, ранее работавшим вместе со мной в из<дательст>ве «Прибой».
Мое сотрудничанье в белоэмигрантской прессе сопровождалось антисоветской подрывной работой внутри советской литературы. Я в качестве идеолога и организатора входил в заумный орден, в котором деятельное участие принимали антисоветски настроенные литераторы. Ядро этого ордена состояло из писателей Хармса Д. И., Введенского А. И., меня и Игоря Маркова, на квартире коего происходили собрания ордена. Квартира Маркова находилась на Дворцовой набережной. Орден носил двойное название: «ДСО» — заумное название и «Самовщина» — название, взятое из древнерусского лексикона, которое обозначает крайний индивидуализм. Это последнее название было взято нами по моему предложению намеренно, так как одной из программных задач ордена являлось полное и демонстративное отмежевание от советской литературы. Основным связующим нас лозунгом являлось чистое искусство, «искусство ради искусства». Мы сознательно шли к крайним формалистским формам искусства — зауми, желая уйти от враждебной нам советской действительности и увести от нее наших читателей и последователей. Помимо названного выше ядра ордена, собрания ордена посещали поэт Вигилянский, Бахтерев, конструктивист Борис Черный (Москва) и другие. Собрания ордена происходили регулярно — один раз в две недели. На собраниях велись обсуждения литературной и политической программ ордена, каковая в общих чертах изложена мною выше. На каждом из собраний регулярно устраивались читки. Я неоднократно выступал с чтением своей контрреволюционной поэмы «Ушкуйники». Введенский читал свои прозаические вещи, по большей части антисоветского характера. Одно из них мне хорошо запомнилось своей монархической направленностью. Называлось это произведение «Основание Санкт-Петербурга». На каждом собрании читал свои к.-р. произведения Д. И. Хармс. В дальнейшем наш орден распался, и из него выделилась антисоветская группа литераторов Хармса — Введенского — моих последователей в заумной форме творчества.
3 января 1932 г.
А. Туфанов
В данном показании 83 строчки.
А. Туфанов
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 99–100)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1931 года XII мес. 23 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина ___ _____ и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия Бахтерев
2. Имя, отчество Игорь Владимирович
3. Возраст (год рождения) 1908
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) сын инженер-механика, потомственного почетного гражданина
5. Местожительство (постоянное и последнее) Некрасова, 60, кв. 81
6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) мать — Анна Ивановна — бухгалтер, брат — Олег
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) литературный заработок
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.) высшее — б<ывший> институт истории искусств
10. Партийность и политические убеждения б/п
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) нет
13. Служба у белых нет
Показания по существу дела Я состоял членом антисоветской группы литераторов, куда, помимо меня, входили Дан. Хармс — идеолог и организатор группы, А. И. Введенский, Разумовский, Заболоцкий и ранее К. Вагинов. В основном члены группы работают в области детской литературы. Творчество группы распадалось на две части. С одной стороны, члены группы писали и сдавали в печать детские книжки, политически враждебные по существу, с другой — группа создавала контрреволюционные заумные произведения, которые затем распространялись путем чтения, и в рукописных, и в отпечатанных на машинке списках.
И. Бахтерев
1931
23/XII
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 101–102)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1931 года XII мес. 16 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина ___ _____ и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия Воронич
2. Имя, отчество Николай Павлович
3. Возраст (год рождения) 1888
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) из дворян, отец ротмистр пограничной стражи, сам б<ывший> офицер
5. Местожительство (постоянное и последнее) Ленинград, Петр<оградская> ст<орона>, Мытнинский пер., д. № 5, кв. 30
6. Род занятий (последнее место службы и должность) художник
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) женат, жена — Вера Артуровна Гвоздецкая, мать — Станислава Емельяновна Воронич, проживала в Вильне, сестра — Мария Михайловна, проживает в Вильне, также имею родственников в Варшаве
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) заработок
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.) высшее художественное
10. Партийность и политические убеждения б/п
11. Сведения об общественной и революционной работе не вел
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился
13. Служба у белых не служил
Показания по существу дела На квартире у Петра Петровича Калашникова (Петропавловская, 4, кв. 36) систематически происходили антисоветского характера собрания. Эти собрания, кроме меня и самого Калашникова, посещали литераторы и художники, в основном работающие в области детской литературы. Калашникова посещали: Дан. Хармс, А. Введенский, худ<ожни>цы Порэт и Глебова, Бахтерев, худ<ожник> Рудаков, Андроников и др. На собраниях у Калашникова велись антисоветского характера беседы, читались антисоветские произведения.
Сам Калашников представляет из себя человека, настроенного резко антисоветски. Он ушел из университета, где ранее работал, из-за несогласия с современной советской политикой обучения и воспитания молодежи. Калашников по убеждениям определенный монархист. В своих неоднократных высказываниях по этому поводу он всегда определял себя как сторонника старого режима. Он постоянно надеялся на изменение политического строя путем интервенции, причем он высказывал желание установления после насильственного низвержения существующего строя монархии. Все советские порядки ему в полном смысле этого слова ненавистны. Особенное возмущение с его стороны вызывала коллективизация деревни и раскулачивание. Он говорил мне, что над русским мужиком творится насилье, что мужика разоряют, что вся эта политика обернется против Советской власти, что мужик восстанет и т. д. Должен отметить, что в начале революции Калашников — я давно его знаю — был настроен довольно лево, но потом постепенно пришел к вышеуказанной позиции и ныне особенно непримиримо относится к существующему строю. Тех, которые в какой-то степени, может быть и очень незначительной, не согласны с его политическими взглядами, он настойчиво разубеждает и весьма доволен, когда ему удается доказать свою правоту. Калашников занимается сейчас большим трудом, в котором стремится доказать, что религиозные мифы действительно когда-то существовали. Это ему нужно, по его словам, для того, чтобы опрокинуть материалистическую теорию, ему ненавистную.
Признаю, что я являлся членом антисоветской группы, собирающейся у Калашникова, основное ядро которой составляли Калашников, Хармс и Введенский.
В дальнейшем обязуюсь конкретизировать и расширить данное мною показание.
Написано с моих слов правильно
Н. Воронич
16/XII-31
Допросил: (Бузников А. В.) <подпись>
(л. 103–104 об.)
В период НЭПа я сошелся с П. П. Калашниковым (которого знал еще раньше — студентом) на почве отрицательного отношения к новому существующему строю. Калашникова на квартире посещало очень много людей, из которых я помню Хармса, Введенского, Бахтерева, Туфанова, Полянского, Вигилянского, Барт, Эйсенер, Рудакова, Пестинского, Павлова, Цветкова, Заболоцкого, Карпинского и др. Все вышеуказанные лица были явно антисоветского направления, высказываясь против власти.
Инициаторами таких сборищ у Калашникова являлись: сам Калашников, Хармс, Введенский, Бахтерев.
С тех пор как я вновь сошелся с Калашниковым, начались довольно частые посещения его квартиры мною и вышеуказанными людьми. Происходившие беседы носили явно антисоветский характер, на этих вечерах зачитывались к.-р. произведения Хармса, Введенского и др., и, как правило, вечера всегда оканчивались пьянкой.
Сам Калашников был явным монархистом. Ведя часто политические споры, он говорил, что все, что пишется о достижениях Сов. власти, — это чушь, очковтирательство, что современный порядок ни к черту не годится, и, сравнивая коммунистический манифест с существующим положением, он доказывал, что обещанные свобода совести, печати, слова и прочее — не даны. Калашникова часто спрашивали, почему он не служит или не читает каких-либо лекций, и Калашников всегда неизменно отвечал, что он с этой публикой не желает иметь никакого дела. Вообще Калашников всегда мечтал об интервенции и открыто проповедовал низвержение существующего строя.
Занимался Калашников и литературными трудами, которые не предназначались для печати, так как были насквозь к.-р. и по содержанию, и по форме; изучал религию, увлекался мистикой и оккультизмом, стараясь к этим занятиям привлечь и меня.
Развивая мысль о вышесказанном, я хочу показать, что, являясь выходцем из буржуазной среды, служа офицером в старой армии, я так же, как и Калашников, принял отрицательно новый советский строй. Не разбираясь, может быть, хорошо в политике, я стал поэтому соучастником этой антисоветской группы и, посещая калашниковские вечеринки, часто сам высказывал недовольство мероприятиями Советской власти.
Записано с моих слов правильно: Н. Воронич 9/I-32
Допросил: (Мельников В. С.) <подпись>
(л. 105 об. — 106 об.)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА[22]
1931 года декабря мес. 20 дня я, уполномоченный СПО Бузников, допрашивал в качестве обвиняемого гражданина _____ _____ и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия Андроников
2. Имя, отчество Ираклий Луарсабович
3. Возраст (год рождения) 1908
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) г. Ленинград. Сын дворянина. Грузин. Гражданин СССР
5. Местожительство (постоянное и последнее) г. Ленинград, ул. Восстания, 36, кв. 53
6. Род занятий (последнее место службы и должность) Служащий. Работаю секретарем детского сектора издательства «Молодая гвардия»
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) отец — Луарсаб Николаевич Андроников, пенсионер, прежде доцент Тифлисского госуниверситета, мать — Екатерина Яковлевна, домохозяйка, брат Элевтер Луарсабович — студент Физ. Мех. института, сестра Елизавета Луарсабовна — научный сотрудник ГГО
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) заработок
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.) Высшее
10. Партийность и политические убеждения б/п, но стою на платформе Сов. власти
11. Сведения об общественной и революционной работе Общественную работу вел
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился
13. Служба у белых не служил
Показания по существу дела Я знал о существовании группы Хармса — Введенского, в которую входили писатели Хармс, Введенский, Бахтерев, Разумовский, художники Глебова, Порэт, Гершов, а также Калашников и ему подобные. Существование образцов реакционного творчества (картины филоновской школы Порэт и Глебовой), любовь к старому строю, антисоветская сущность детских произведений Хармса, Введенского и личные беседы с ними, в которых они выявляли себя как убежденные противники существующего строя, свидетельствовали об антисоветских убеждениях названной группы литераторов. Эта группа в лице Хармса, Введенского и Бахтерева пыталась вовлечь меня в число своих членов. Они считали меня человеком, близким им по политическим убеждениям, враждебным современности, в чем их укрепляли еще слухи о том, что я якобы княжеского происхождения. Кроме того, в моем лице — секретаря детского сектора издательства «Молодая гвардия» — группа Хармса и Введенского могла рассчитывать укрепить свое влияние в детском секторе, а первоначально в «Еже» и «Чиже» для проталкивания своей контрреволюционной, антисоветской продукции. <С июня по ноябрь м<еся>ц этого года я неоднократно встречался с Хармсом и Введенским в редакции. В июле м<еся>це вместе с Введенским были у Калашникова. С Хармсом встречался в частной обстановке однажды на квартире Порэт и Глебовой и однажды у некоей Держ и неоднократно возвращался с работы в обществе Хармса. И Хармс и Введенский предложили в разных случаях, но в одинаковой форме перейти с ними на «ты», причем в этот переход на «ты» они вкладывали какое-то важное для них содержание. Хармс, например, сказал мне, многозначительно подчеркивая свои слова: «Я очень редко перехожу на „ты“, но если перехожу, то очень крепко». В октябре м<еся>це я был на квартире у Разумовского, где присутствовал и Бахтерев. Кроме этого, Хармс и Введенский приглашали меня неоднократно на попойки, организуемые группой у Калашникова.>[23]В тех детских произведениях, которые печатались в Ленгизе, группа протаскивала в детскую литературу враждебную, антисоветскую идеологию. Произведение Хармса «Что мы заготовляем на зиму» сознательно подменяет социально-политическую тему о жизни пионерского лагеря темой естествоведческой в буржуазном разрезе, что является очевидным образцом вредительства на идеологическом фронте. Советский детский читатель очень хорошо узнает из книжки Хармса, что следует из овощей заготовлять на зиму, но ничего не узнает о задачах и целях пионерского лагеря. Детская книжка Введенского «Письмо Густава Мейера» сделана по формальному принципу и с привлечением приемов поэтической зауми. Я был свидетелем того, как Введенский, перередактируя эту поэму, шел в построении новой редакции не от темы, а от созвучия в сочетаниях слов. В силу этого это произведение является ярким примером приспособленчества, под которым скрывается антисоветская сущность стихотворения. Введенский пишет: «Потом пошли мы с толпой ребят в один большой и зеленый сад, где много сытых капиталистов, увидев плакаты „Долой фашистов“, от страха дрожа бежали от нас» и т. д.
Здесь революционизация темы доведена сознательно Введенским до такого абсурда, что начинает звучать определенно контрреволюционно: германский капиталист, бегущий от немецкого пионера, тем более бегущий только от плаката «Долой фашистов». Это вещь безусловно бессмысленная, способная вызвать у читателя вообще лишь недоверие к факту борьбы немецких пионеров.
В редакцию «Ежа» тот же Введенский сдал халтурное приспособленческое стихотворение «Вызов на соцсоревнование», в котором актуальная мюдовская тема подменена набором слов. В строках этого стихотворения слово «чтобы» повторяется 5–6 раз совершенно неоправданно.
Я подробно останавливаюсь на рассмотрении творчества Введенского последнего периода («Густав Мейер», «ПВО») еще и потому, что за последнее время в детском секторе «Молодой гвардии» стало как-то усиленно распространяться мнение, будто в творчестве именно Введенского наметился перелом. Для меня и тогда и теперь, после того как я ознакомился с его творчеством в целом, совершенно ясно, что никакой органической перестройки в творчестве Введенского не намечалось, так же как и в творчестве остальных членов группы. Введенский писал книжку «Авдей-Ротозей», где давал ничем не прикрытую апологию кулака. Совершенно ясно, какого воздействия на ребят ждал от этой книжки Введенский, когда и теперь он пытается замаскировать контрреволюционную сущность своих произведений ура-революционной пошлой фразеологией (напр<имер> «Подвиг пионера Мочина», «Письмо Густава Мейера»), то от этого книжки его не делаются менее политически вредными, и даже, напротив, более вредны, так как в них протаскивается та же антисоветчина, только менее явная лишь для редакторов и цензуры. В книжке же Введенского «Бегать-прыгать», в которой отсутствует какая-либо тема, дана резко антисоветская, также издевательская концовка: «Конь мой шагает, гривой играет, гривой играет, гривой трясет: конь мой ученый, сам я Буденный», перефразирующая известную антисоветскую песенку о Буденном.
Дополняя свое показание о творчестве антисоветской группы детских писателей, должен заявить, что книжка Хармса «Миллион» носит издевательский характер над пионерским движением. Дополненная антисоветскими иллюстрациями художника В. Конашевича, она представляет собой гнусный поклеп на пионеров, только и делающих, что марширующих, из десятков которых складывается (отдельно мальчиков и девочек) совершенно механически миллион.
Для проталкивания в печать своих халтурных, приспособленческих и политически враждебных произведений для детей группа использовала редакторов ж<урналов> «Еж» и «Чиж» и детского сектора Шварца, Заболоцкого и др<угих>, с которыми группа поддерживала тесное общение и в нерабочей обстановке. В условиях ранее детского сектора, а за последнее время ж. ж. «Еж» и «Чиж» антисоветская группа Введенского и Хармса находилась в особо привилегированных условиях. Членам группы — Хармсу, Введенскому — их произведения оплачивались по самой высокой ставке (2 рубля за строчку), и не принятые по каким-либо причинам рукописи также, в противовес существующему порядку, оплачивались полностью (случай со стихотворением Введенского «Вызов на соцсоревнование»).
Я был неоднократным свидетелем оживленных уединенных бесед между Шварцем, Заболоцким, Хармсом и Введенским и др., которые прекращались, как кто-нибудь из посторонних к ним подходил.
На основании вышеизложенного признаю, что антисоветская группа детских писателей, охарактеризованная мною выше, сознательно стремилась различными обходными путями протащить антисоветские идеи в детскую литературу, используя для этих целей детский сектор Ленотгиза.
Показание написано собственноручно.
И. Андроников
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 111–116 об.)
В детском секторе ГИЗ’а группа Введенского — Хармса опиралась на редакторов: Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского-Савельева, помогавших ей протаскивать свою антисоветскую продукцию.
Это выразилось в том, что произведения Хармса и Введенского оплачивались по самой высокой расценке — по 2 р. за стихотворную строчку, причем мне известен факт, когда не принятое редакцией ж<урнала> «Еж» стихотворение Введенского «Вызов на соцсоревнование» было оплачено полностью, также по самой высокой ставке. В отношении этих поэтов широко применялась не практикующаяся в ГИЗ’е система авансов по настояниям Шварца и Олейникова.
Идейная близость Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского с группой Хармса — Введенского выражалась в чтении друг другу своих новых стихов, обычно в уединенной обстановке, в разговорах, носивших подчас интимный характер, в обмене впечатлениями и мнениями, заставлявшими меня думать об общности интересов и идейной близости этих лиц.
В ГИЗ Хармс и Введенский приходили постоянно, проводя почти все время в обществе Шварца, Олейникова и Заболоцкого, к которым часто присоединялся Липавский, и оставались в нем по многу часов. Часто желая поговорить о чем-либо серьезном, уходили все вместе в пивную, под предлогом использования обеденного перерыва.
Я знал о том, что Введенский и Хармс часто встречались с вышеназванными редакторами друг у друга в гостях, собираясь то у Заболоцкого, то у Шварца или у кого-нибудь из членов группы. Сам я познакомился с Хармсом у Шварца осенью 1930 г. и впоследствии слышал от последнего характеристику, данную им Хармсу: «Это гениальный человек и совершенно замечательный поэт».
Все новое, что создавалось Заболоцким и Шварцем, сообщалось Хармсу и Введенскому, бывшими завсегдатаями детского сектора, или же мне приходилось слышать о том, что то или иное стихотворение Заболоцкого было прочтено и в частной обстановке.
Редкие, но совместные посещения Шварцем, Хармсом и Введенским симфонических концертов и совместное посещение Шварцем и Хармсом выставки картин художника Нико Пиросманишвили, а также на открывшейся выставке картин худ<ожника> Филонова, на которой я также встретил их, так же как и обмен мнениями по этому поводу в редакции в присутствии Введенского, Заболоцкого, Олейникова и Липавского, окончательно убедили меня в том, что эти люди связаны между собой идейной близостью, выражавшейся в их беседах и настроениях.
И. Андроников
27 января 1932 г.
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 117–117 об.)
На этом заканчиваются протоколы допросов.
Далее следует «Обвинительное заключение по Делу № 4246–31 г. об антисоветской группе писателей в детском секторе Ленинградского Государственного издательства», утвержденное зам. полномочного представителя ОГПУ в Ленинградском военном округе И. Запорожцем 31 января 1932 г. и утвержденное прокурором Ленинградской области 14 марта 1932 г. Приведем из этого текста раздел.
ПП ОГПУ в ЛВО ликвидирована антисоветская группа литераторов в детском секторе издательства «Молодая гвардия» (б. детский отдел ЛЕНОТГИЗ’а).
Группа организовалась в 1926 г. на основе к<онтр>р<еволюционных> монархических убеждений ее участников и вступила на путь активной к. — рев. деятельности.
Группа первоначально оформилась в нелегальный орден «ДСО» или «Самовщину», и а<нти>с<оветская> деятельность ее ограничивалась составом ордена.
В 1928 г. из состава ордена выделилась группа литераторов, активизировавшая свою а/с деятельность путем использования советской литературы и к.-р. деятельности среди гуманитарной интеллигенции (преимущественно литераторов и художников).
Антисоветская деятельность группы заключалась:
1. В регулярных нелегальных собраниях и обсуждении текущих политических проблем, вопросов идеологической борьбы с Советской властью, а/с произведений участников группы.
2. В вербовке новых членов в антисоветскую группу.
3. В политической борьбе с Советской властью методами литературного творчества:
а) путем протаскивания в печать литературных произведений для детей, содержащих к.-р. идеи и установки;
б) путем создания и нелегального распространения не предназначенных для печати литературных произведений для взрослых;
в) путем использования «заумного» творчества для маскировки и зашифровывания контрреволюционного содержания литературного творчества группы.
4. В организованной деятельности по захвату влияния на детский сектор издательства «Молодая гвардия», вовлечению в группу работников сектора, в целях укрепления и расширения антисоветской деятельности группы в области детской литературы (л. 120–122).
Далее в разделах: I. Возникновение антисоветской группы детских литераторов и ее состав; II. Политические установки группы; III. Практическая антисоветская деятельность группы; V[24]. Влияние группы на детский сектор издательства «Молодая гвардия» (по всему делу — в показаниях обвиняемых и в делопроизводстве ОГПУ — детский сектор приписывают то к ГИЗу, то к «Молодой гвардии»); VI. Связь члена группы Туфанова с белоэмигрантскими кругами, — обильно цитируя показания подследственных, доказывается их вина (л. 122–140).
РЕЗОЛЮТИВНАЯ ЧАСТЬ. На основании изложенного нижепоименованные <…>
ОБВИНЯЮТСЯ В ТОМ, ЧТО:
ХАРМС (ЮВАЧЕВ) ДАНИИЛ ИВАНОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) являлся идеологом и организатором антисоветской группы литераторов;
б) сочинял и протаскивал в детскую литературу политически враждебные идеи и установки, используя для этих целей детский сектор ЛЕНОТГИЗ’а;
в) культивировал и распространял особую поэтическую форму «зауми» как способ зашифровки антисоветской агитации;
г) сочинял и нелегально распространял антисоветские литературные произведения —
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
ВВЕДЕНСКИЙ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) являлся членом руководящего ядра антисоветской группы литераторов;
б) сочинял и протаскивал в детскую литературу политически враждебные идеи и установки, используя для этих целей детский сектор ЛЕНОТГИЗ’а;
в) культивировал и распространял поэтическую форму «зауми» как способ зашифровки антисоветской агитации;
г) сочинял и нелегально распространял антисоветские литературные произведения —
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
ТУФАНОВ АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И ВЕЛИКОДЕРЖАВНЫМ НАЦИОНАЛИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) являлся идеологом и организатором антисоветской группы литераторов под названием «заумный орден ДСО»;
б) являлся корреспондентом белоэмигрантских газет;
в) сочинял и распространял антисоветские литературные произведения —
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
КАЛАШНИКОВ ПЕТР ПЕТРОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) состоял членом антисоветской группы литераторов и предоставлял свою квартиру для собраний группы;
б) вел контрреволюционную агитацию монархического характера;
в) сочинял и распространял антисоветские произведения;
г) предоставлял свою библиотеку, состоящую из оккультно-мистических и монархических старых изданий в пользование антисоветски настроенным лицам —
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
ВОРОНИЧ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) являлся членом антисоветской группы;
б) вел контрреволюционную агитацию монархического характера.
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
БАХТЕРЕВ ИГОРЬ ВЛАДИМИРОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ —
а) являлся активным членом антисоветской группы литераторов.
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
Посему —
ПОЛАГАЛ БЫ:
По согласованию с Прокуратурой дело направить на внесудебное разбирательство Коллегии ОГПУ с перечислением за ней арестованных.
Вещественные доказательства,
отобранные при обыске у:
1. ЮВАЧЕВА (ХАРМС) Д. И. — рукописи, разная переписка и 10 мистико-оккультных книг.
2. ВВЕДЕНСКОГО А. И. — разная переписка.
3. ТУФАНОВА А. В. — рукописи, переписка, разные книги в колич. 7 экз., кинжала два.
4. КАЛАШНИКОВА П. П. — переписка, рукописи, 12 книг, бинокль полевой, два кинжала, знаки отличия старого режима.
5. ВОРОНИЧА Н. П. — переписка, порнографические рисунки, фотокарточки.
6. БАХТЕРЕВА И. В. — разная переписка — КОНФИСКОВАТЬ.
Отобранные у вышеуказанных лиц в ДПЗ вещи по квитанциям, также отобранные при обыске у
1. КАЛАШНИКОВА П. П. — мешок и ковер —
2. ТУФАНОВА А. В. — золотой пятирублевик старой чеканки, сданный в ДПЗ, —
ВОЗВРАТИТЬ ИМ ПОД РАСПИСКУ.
В отношении АНДРОНИКОВА ИРАКЛИЯ ЛУАРСАБОВИЧА за недоказанностью его вины — ДЕЛО ПРЕКРАТИТЬ.
УПОЛНОМОЧЕННЫЙ:
4 ОТД СПО Бузников <подпись>
НАЧ. СЕКР. ПОЛИТИЧ. ОТДЕЛА:
Лундин-Горин <подпись>
СОГЛАСЕН: НАЧ. СОУ: <подпись> (л. 141–144)
21 марта 1932 г. состоялось заседание выездной сессии Коллегии ОГПУ, которое, согласно протоколам, слушало дела обвиняемых и постановило:
«Бахтерева Игоря Владимировича из-под стражи освободить, лишив права проживания в Московской, Ленинградской обл. и погранокругах сроком на ТРИ года, считая срок с 14/XII-31 г.».
«Введенского Ал-дра Ивановича из-под стражи ОСВОБОДИТЬ, лишив права проживания в Московской, Ленинградской обл., Харьковском, Киевском, Одесском окр., СКК, Дагестане, Казани, Чите, Иркутске, Хабаровске, Ташкенте, Тифлисе, Омске, Омском р-не, на Урале и погранокругах сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.». На обороте этой выписки из протокола отметка: «На заседании Президиума ЦИК СССР от 27.5.36 г. судимость с Введенского снята».
«Воронича Николая Михайловича (Павловича) выслать в Казахстан сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.».
«Калашникова Петра Петровича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г. Библиотеку конфисковать». На обороте документа отметка: «Конфискована библиотека в 5429 томов. Отбывал срок в Свирских концлагерях».
«Ювачева (Хармс) Даниила Ивановича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.». На обороте отметка: «Заседание Коллегии ОГПУ от 23.05.1932 г. постановило: Хармса досрочно освободить, лишив права проживания в 12 п. Уральской области на оставшийся срок».
«Туфанова Ал-дра Васильевича заключить в концлагерь сроком на ПЯТЬ лет, считая срок с 10/XII-31 г.».