Эклога сия сложена в подражание XVI идиллии Феокритовой, где порицается Гиерон, тиранн Сиракузский, скаредно скупившийся на вознаграждения Пиитам, кои властны даровать людям вечную хвалу за добрые их деяния или хулу непреходящую за дела срамные. Творение в оном роде отыщется и у Мантуанца. Слог же повествования, подобно слогу помянутой идиллии, чуть выспреннее того, коим все прочее писано, ибо семо глаголется о высотах, дарованием пиитическим достигаемых.

Кадди. Не ведаю, скрывается под личиной Кадди сам наш Пиит или кто-либо иной. Однако в Эклоге осьмой поет оный Кадди, как он уверяет, сочинение Колина. Оттого-то некоторые и склонны отождествлять Сочинителя с Кадди.

Певец — наставник юных, ибо нравы // Смягчает... Мыслю, место сие созвучно Платону, иже в первой книге своих De Legibus[16] говорит, что изобретение Поэзии было изначала вельми благодетельно. Ибо во время оно бесчисленное множество младых людей обыкновение имели сбираться на великие и пышные празднества, Панегириками нарицаемые, а справлялись торжества сии каждые пять лет. И некие умудренные мужи, наделенные паче прочих дарованиями певческими, обращались к народу со стихами сладкозвучными, в коих славили то добродетель, то победу, то бессмертие, то еще что-либо подобное. И всяк изумлялся дарованиям их; вернее сказать, безмерно восторгался оными, полагая (поистине, справедливо), будто свыше вдохновляемы суть поющие. И мужа вдохновенного именовали vatem[17]. Впоследствии же таковые мужи почали стихи свои класть на музыку позадорней (зане разнообразна музыка бывает: и печальна, и весела, и бодра, и воинственна, и ум людской настраивает на лады разнообразные), а там и задорные предметы поэтические обнаружили: одни сочиняли безделки любовные, другие порицали нравы, а кое-кто воодушевлялся наслаждениями житейскими; всехже их совокупно прозвали Поэтами или творцами.

О, музыка способна чудеса // Великие творить по воле неба... Сколь велико таинственное действие Музыки на умы и души людские, вполне явствует хотя бы из того, что некоторые Философы древние, и меж ними наимудрейшие, сиречь Платон и Пифагор, мыслили, будто разум и душа слагаются из некоей гармонии, сиречь созвучий музыкальных, и посему готовы радостно откликаться на сочетания мелодические, иже суть им сродни; явствует сие такожде из приснопамятного случая с Александром, коего, как повествуют, несравненный музыкант по имени Тимофей тешил Фригийским напевом, покуда не объяла Царя столь необычайная фурия, что восстал он от стола пиршественного, пылом боевым надмеваясь, и велел подать немедля оружие и панцырь (зане музыка сия зело воинственна была). Но тут заиграл Музыкант на совсем иной, сладостный лад, Ионийский да Лидийский, и позабыл Македонец о войне и далее восседал преспокойно, словно в совете государственном. Таково могущество, что в музыке сокрыто. Посему и возбраняют Платон и Аристотель детям и отрокам внимать Аркадским цевницам, ибо тон сих последних всецело пятый либо VII, и властительно унимает он, или гасит начисто, благородную отвагу, коей обыкновенно пылают юные сердца. И, стало быть, веру давать надлежит словесам Пиитовым и помнить, что Музыка самую душу способна рассудка лишить.

Муза распахнет крыла... Метафора сие, значащая: коль скоро Поэт явить пожелает свое искусство, повествуя о предметах более возвышенных, нежели приличествующие Эклоге бесхитростной, то готов ему достойный предмет славословий ироических, олицетворяемый всемилостивейшею Государынею нашей, кою (как и прежь) Сочинитель зовет Элизой. А ежели ему более по нраву подвиги воинские и деяния рыцарские, то много сыщется Дворян родовитых и доблестных, коих пристало прославить, не щадя трудов стихотворных; оные же Дворяне ценят пиитическое искусство и дарование по достоинству.

Придворных витязей... Пьер глаголет (насколь разумею) о почтеннейшем и славнейшем графе Лестерском, хотя, мыслю, тот известен овчару скорее не по имени, а лишь по знаку геральдическому, что украшает щиты графских воинов (хотя наличествуют весьма схожие и у других простых латников); поелику навряд ли увалень сельский ведает прозвания родовитых вельмож.

Приветствуй звонким перебором струн... То бишь, перейди от величественного повествования стихотворного к воспеванию веселий и радостей.

Хоровод: кружащиеся плясуны, иже за руки друг друга держат.

Титир — гордость Рима и краса... Всем ведомо, что сие Вергилий, Меценатовым попечением снискавший милость Императора Августа, коим и подвигнут был писать о предметах более возвышенных, нежели избранные им изначально.

Пел мотыгу да лопату... воздавал хвалу булату... Тремя словами, иже суть мотыга, лопата и булат, означаются семо три отдельных творения Вергилиевых. Буколики да Георгики посвящены сельским трудам, земледелию и скотоводству, Энеида же божественная глаголет о делах ратных и о смертоубийстве ужасающем.

Кого благоговейно пел поэт... Дается уразуметь, отчего Поэты бывали встарь в таком почете у людей благородных, ведавших, что храбрость их и достоинство известны содеются и в самом дальнем потомстве посредством стихов немеркнущих. Не даром ведь молвится: не видать бы толикой славы Ахиллу, ежели бы не бессмертные гекзаметры Гомеровы. Лишь этим и превзошел он Гектора. Александр же Великий, придя к могиле Ахилловой, что на мысе, известном как Сигеи, обретается, прослезился невольно и благословил героя, коему выпала на долю хвала, пропетая Пиитом столь несравненным: токмо ею и дарована бысть Ахиллу слава тольми нетленная. А что глаголется у Туллия[18] в одной из наиблистательнейших речей, то не менее достойно молвит и Петрарка в сонете своем[19]:

Что Поэтов испокон веку ставили и ценили превесьма высоко, тому есть иные свидетельства, и не меньшие. Достойнейшему Сципиону, покуда тот воевал супротив Карфагена да Нуманции, сопутствовал неизменно и средь самых добрых сотоварищей его числился, добрый древний Поэт, прозывавшийся Эннием. Такожде Александру, когда тот изничтожал Фивы, поведали, что преславный Пиит лирический Пиндар во граде сем рожден был, и Македонец не токмо немедля и под страхом смерти воспретил всякому воину своему рушить жилище Пиндарово либо жечь оное, а и даровал пощаду особую чуть не всем потомкам Пиндара, и многих из них опричь сего наградил прещедро. Столь высоко чтил он самое имя Поэта. Он же не меньшей хвалы достоин и за то, что, потроша сокровищницу Дария, царя Персидского, на поле брани им разбитого, отыскал в малом сребряном ларце два свитка поэм Гомеровых, иже царем хранились яко драгоценности, и взял их оттоле, и один свиток носил вседневно при себе, у сердца своего, другой же прятал еженощно под подушку свою. Столь высоко стояли от века дней Поэты в глазах людей благородных и повелителей земных, о чем Сочинитель отменно хорошо повествует семо, а инде и еще краше.

Прошли века... Далее разъясняется: небрегут Поэзией от нынешней лености умственной да низости душевной.

Смерды: людское отребье.

Дар мой слаб... Сиречь, далек от совершенства. Глаголется со всяческим смирением.

Что сладостнее лебедя поет... Сравнение сие кажется странным, поелику лебединые клики навряд ли можно сладостными почесть; однако молвят мужи многоученые, что пред смертию своей поет лебедь нежнейшим гласом, словно участь близкую свою почуял нутром и оплакивает оную. <...>

Зеркало бессмертия: сиречь, Красота, верховный предмет воспевания Поэтического, как явствует из глаголов достойнейшего Петрарки[20]:

О, вдоволь бы испить сейчас вина... Сдается мне, Кадди впадает во исступление Пиитическое, ибо (еже — ли благосклонный читатель подметил) стихи становятся настоль величественны и громозвучны, что чудится, будто позабыл подпасок и о невежестве своем и о доле низкой.

Девиз

Семо, яко же и на всем протяжении Эклоги, речется, что Поэзия есть наитие свыше, исступление сверхъестественное, коего обычным разумением постичь нельзя. Пьер же на сие ответствует Эпифонемой, зане уже уведал, сколь великолепно искусство пиитическое, присущее собеседнику[21].