Почто, мой милый, не желаешь петь

С былою силой и былым задором?

Сколь долго Муза спит! Иль ты и впредь

Останешься ленивым рифмотвором?

Даруй нам песнь о деве с нежным взором —

Навек слова запомнят пастухи! —

Иль гимн во славу Пана, о котором

Слагал ты встарь чудесные стихи!

Отвечу так, Тэно, тебе внимая:

Не порицай поэта, не вини.

Я пел, когда сияло солнце мая

И мы от зноя прятались в тени...

А нынче вдвое сократились дни,

Угрюмое настало время года,

И Феб — уж так ведется искони —

Рыбачит на просторах небосвода.

Печалится теперь сама природа,

Ей не любезна больше птичья трель;

И скорбной Музе ни к чему свобода

Веселых песен, милая досель;

Уж недалече снег, мороз, метель —

Приходит время сетований, пеней...

Но ты, старик, бери свою свирель,

Коль хочется задорных песнопений.

Коль свищет соловей порой весенней,

Лягушке полагается молчать.

И коль со мною Колин, певчий гений,

То на устах моих лежит печать.

Должна твоя цевница зазвучать

Сейчас во имя твоего же блага:

Чтоб ключ Кастальский зазвенел опять

И животворная плеснула влага...

А коль тебя гнетет печали тяга,

То пусть и песня будет ей под стать:

Увы, Дидона умерла, бедняга —

Дидону смерть похитила, как тать.

О, жить бы юной деве, расцветать

Столь славного отца прекрасной дщери!

Жена была бы дивная и мать —

Но рано гробовой достигла двери...

Рыдают люди и стенают звери:

О, злая участь, горестный удел!

Пой, Колин, в том изысканном размере,

В котором прежде Розалинду пел,

И будь находчив, изощрен и смел;

Ягненка, лучше прочих в этом стаде, —

Гляди, какой проказник и пострел! —

Вручу тебе, твоих стараний ради.

О, я отнюдь не мыслю о награде,

Но вижу щедрость вящую твою —

И, хоть несладко петь в осеннем хладе,

А все же, как сумею, так спою...

«— О Мельпомена! Ты суровей прочих Муз

И громче всех глаголешь о печали —

Дозволь же мне вступить с тобой в союз,

Явись к поэту из нездешней дали!

Я впредь задорно петь смогу едва ли:

Дидону гробовой свинец

Одел, и радостям — конец,

И смех затих.

Веселые напевы отзвучали,

И скорбен стих.

Рыдайте, овчары: увы, пришла беда!

Рыдайте: нет прелестнейшей юницы;

Рыдайте: столь нежна и молода,

Она смежила навсегда зеницы,

Что всем сияли, словно две денницы.

Померк животворящий свет,

И мрак царит. Юницы нет —

И смех затих.

Замолкли звонкозвучные цевницы,

И скорбен стих.

А мы живем... Зачем обречены мы жить,

Когда угрюмым Паркам, вещим пряхам,

Угодно стало перерезать нить

Столь юной жизни столь небрежным взмахом?

Какая прелесть обратилась прахом...

И про Дидону лишь печально впредь

Пастушки молодые смогут петь...

И смех затих,

И смерти ждем с надеждой, а не страхом,

И скорбен стих!

Цветок счастливей: смерть ему не суждена,

Он погребен в снегу, пока метели

Свирепствуют; но вот придет весна —

И встанет он из ледяной постели.

А дева расцветавшая — ужели

Не ведать ей весенних дней,

Ужели не воскреснуть ей?

Нет, смех затих,

Мы радостью навеки оскудели,

И скорбен стих.

Она была («была»! — сколь горестный глагол!)

Щедра, учтива, ласкова, мила;

Открыт был дом ее, накрыт был стол

И для друзей из нашего села,

И для знакомцев из окрестных сел:

Шумели славные пиры

До горькой нынешней поры —

Но смех затих,

И ныне дом Дидоны пуст и гол.

И скорбен стих.

Померкли небеса, и светоч наш погас,

И вытерпеть нельзя душевной боли.

Свирель, умолкни: смерть пустилась в пляс

И нам вовек не радоваться боле!

Но мы блюдем обряд — и поневоле

На камень гробовой плиты

Слагаем свежие цветы.

А смех затих.

Плачь, Муза, плачь о горькой нашей доле!

И скорбен стих.

О пастырь Лоббин, сколь безмерно тяжела

Твоя печаль, сколь беспредельно горе!

Что за венки для твоего чела

Прелестница плела, в каком уборе

Вседневно красовался ты! Но вскоре,

Увы, проститься привелось,

И ныне вы с Дидоной врозь,

И смех затих,

И слез горячих выплакано море,

И скорбен стих.

И мнится, изменен порядок естества,

И чудится, рыдает вся природа:

Как слезы, наземь падает листва,

Как слезы, влага льется с небосвода…

Все плачет нынче, горю нет исхода,

Поникло все вокруг,

Поблек увядший луг,

И смех затих.

Глухое время, грустная погода —

И скорбен стих.

Теперь овца травы не щиплет полевой,

Хоть мучится невыносимым гладом.

А волк, подъемля свой привычный вой,

Преследует ягнят: ведь нет со стадом

Заботливой пастушки больше рядом!

И с грустью средь нагих ветвей

Воркуют голуби о ней.

А смех затих:

Увы, настал конец любым отрадам,

И скорбен стих.

Отныне вместе с ней ни петь, ни танцевать

Не смогут безутешные наяды.

Нет, нимфы, время не воротишь вспять...

Рыдают Музы, опуская взгляды;

И даже Парки, ей не дав пощады,

Когда ужасный пробил час,

Теперь скорбят не меньше нас!

Да, смех затих.

Моей Камене больше нет услады,

И скорбен стих.

Земное бытие! Тщета и суета,

Служение маммоне иль гордыне.

Мгновенна слава, бренна красота —

О, как мы понимаем это ныне!

Какой урок в негаданной кончине!

Дидоны больше нет. Она

Жила, ушла, погребена,

И смех затих.

Мы дни влачим в неслыханной кручине,

И скорбен стих.

Но верь: всемилосерд и всемогущ Господь,

Смиряет Он и смерть, и силы ада!

Душа, навек покинувшая плоть —

Насельница Господня вертограда.

О добрый Лоббин, горевать не надо,

Забудь печаль жестокую свою:

Любимая жива, она в Раю!

И плач затих.

Звучит напев совсем иного лада,

И сладок стих!

Дидона, средь святых достойна ты воссесть,

Ты, бывшая прекраснее богинь!

Я правду изрекаю, а не лесть,

И потому сомнения отринь.

Ты вознеслась в заоблачную синь,

Твоя обитель — не земля,

Но Елисейские поля.

И плач затих:

Пробьет мой час — приду к тебе. Аминь.

Сколь сладок стих!

Не различает род людской добра и зла.

Глупцы! Глядим на Смерть, как на врага —

А Смерть издревле благо нам несла,

Она мила, желанна, дорога,

Она уводит в райские луга,

Где столь свежа и столь нежна

Вечнозеленая весна.

Мой плач затих.

О Смерть, мой друг, мой ласковый слуга,

Услышь мой стих!

Дидона в Небесах (и все мы в свой черед

Отправимся туда, за нею следом)

Амброзию вкушает, нектар пьет,

И ей теперь восторг нездешний ведом.

Земным невзгодам чуждая и бедам,

Она с богами наравне

В небесной блещет вышине...

И плач затих,

И спет, мой друг Тэно, твоим соседом

Последний стих».

Ты сам собою, милый, стал опять:

Сперва уныло пел, а после — звонко.

Не знаю: ликовать — или рыдать?

Ты честно, Колин, заслужил ягненка,

Ты славно, Колин, слух потешил мой...

Но смерклось, и пора идти домой.