Где бьет незамерзающий родник,

Сел Колин Клаут под ветвями ели.

Он, Титира усердный ученик,

Искусно песни пел и на свирели

Играл. Теперь, в уединеньи, вновь

Он проклял злополучную любовь:

«— Великий Пан, заботливый отец,

Наш добрый Бог, спасающий ягнят,

Защитник, сберегающий овец,

Когда стадам опасности грозят!

О ты, над головами овчаров

Простерший свой хранительный покров!

— Услышь, молю, безрадостный напев!

Бывало, звонче встарь певал пастух —

А нынче, горя не преодолев,

Поет как может. Преклони же слух

И внемли жалобе, к тебе летящей

Над ледяной безлиственною чащей.

— Во младости, что сходственна с весной,

Я был резвее всякого стрижа;

Кипела кровь и властвовала мной,

И нудила бродить, не дорожа

Ни здравием, ни буйной головой,

В лесу, где раздавался волчий вой.

— О, как любил я целый Божий день

Скитаться, забираться в глухомань!

Ко мне стремился молодой олень,

Ко мне тянулась ласковая лань.

Я расточал богатства юных лет:

Скончания весне, казалось, нет.

— Сколь часто я взлезал на древний дуб,

Чтоб ворона исторгнуть из гнезда!

С лещиной был безжалостен и груб

И беспощадно тряс ее, когда

Разгрызть орех лесной хотелось мне...

И волю ставил с жизнью наравне.

— Меня в те годы Муза позвала

(Велела мне, видать, на белый свет

Певцом родиться, честь ей и хвала!),

А Рэнок, старый пастырь и поэт,

Наставник добрый, не жалевший сил,

Всем хитростям искусства обучил.

— И я старался всячески, доколь

Напев мой без единого изъяна

Не зазвенел... Как молвит Гоббиноль,

Свирель моя звучней свирели Пана:

Лишь фавны внемлют Пану и дриады,

А Колину внимать и Музы рады.

— За спесь мою другой пастуший бог

(Какой там бог! Зловреднейший божок!)

Сразил меня, свернул в бараний рог,

Любовью тщетной сердце мне обжег!

Божка Эротом кличет всяк народ,

Хоть он скорее ирод, чем Эрот.

— Прошла моя весна; в свои права

Вступило огнедышащее лето.

Эрот сиял тогда под знаком Льва,

Как жуткая, недобрая комета,

И лютый зной ниспосылал без меры

Сюда, в юдоль, пылая близ Венеры.

— И злой Эрот повлек меня вперед,

Как встарь вела счастливая звезда:

Коль сей божок берет нас в оборот,

Безжалостна всегда его узда.

И в глушь лесную вновь я правил путь —

Не властен воротиться иль свернуть.

— И где я видел до тогдашних пор

Лесной цветок, манивший диких пчел,

Встречался лишь багровый мухомор,

Надутой жабы мерзостный престол.

А где я слушал нежную пичугу,

Лишь филин тяжко ухал: «Пу-гу, пу-гу!».

— Весну сменяет лето, ибо год

Своим идет урочным чередом.

Мы летом пожинаем первый плод,

Мы летом обустраиваем дом.

Я полюбил нехитрый сельский труд

И для овечек сколотил закут.

— Я славно клетки плел для соловьев,

Я карасей удил и пескарей,

Был ниву обихаживать готов

И вредоносных истреблять зверей.

Движение Венеры и Луны

И ход созвездий стали мне ясны.

— Гадая по течению планет,

Сколь часто я оказывался прав!

Проник я в суть поверий и примет

И понял постепенно силу трав —

И добрых и зловредных, — что целят

Иль убивают маток и ягнят.

— Ах, бедный Колин! Дурень и болван!

Тебе известен всяк целебный злак —

Почто же собственных сердечных ран

Доселе не залечишь ты никак?

Смертельные удары получив,

Ты погибаешь — но доныне жив!

— Все летние надежды хороню.

Коль нет колосьев, то не нужен серп:

Весь урожай мой сгинул на корню,

Я ждал прибытка — но понес ущерб.

Я щедро сеял доброе зерно —

И тернием оно заглушено.

— Без удержу цвели мои сады

И много обещали мне весной!

Но сверглись недозрелые плоды

С ветвей — сгубил их лютый летний зной.

В садах моих — лишь падалица, гниль,

И все мои надежды — прах и гиль.

— Какой цветник в садах моих возрос!

О, сколько было благовонных роз!

И все пожухли — ибо вместо рос

Их увлажнял поток моих же слез.

О Розалинда! Иль не знала ты,

Что для тебя лишь холил я цветы?

— Пред Розалиндою моя свирель

Звучала на сладчайший, дивный лад...

Я столько бисера метал досель —

И зря метал, впустую, невпопад!

Отныне предназначен мой напев

Для слуха добрых, благодарных дев.

— Все летние надежды — прах и ложь.

Поля сгубила страшная сухмень:

Взошел волчец, где я посеял рожь,

И терн возрос, где я растил ячмень.

Не молотить, не веять на току...

Не ведать счастья на земном веку!

— Мои весна и лето — позади,

И осени, как видно, вышел срок.

Ну что ж, зима нещадная, гряди

Угрюмой гостьей через мой порог,

Вступай в свои законные права...

Седей, моя лихая голова.

— И студит кровь мою великий хлад,

И сковывает плоть жестокий мраз;

Уже морщины возле губ лежат,

И возле некогда задорных глаз.

Ушло веселье, радость умерла,

И солнце навсегда сокрыла мгла.

— Смолкай, напева сладостного звук,

Прощай навеки, Муза-баловница!

Вот, я цевницу вешаю на сук —

А ведь какая прежь была цевница!

Зима пришла, и в тучах скрылась твердь;

Атам, вослед зиме, придет и смерть.

— Теснее сбейся, маленькое стадо!

В закуте славный сыщется приют:

Лихих ветров бояться там не надо,

И никого морозы не убьют.

А пастуха не пощадит зима,

И вскоре скроет гробовая тьма.

— Прощай навек, лазурный свод небес!

Прощайте, все земные чудеса —

Прощай, река, прощайте, луг и лес!

Навек прощайте, птичьи голоса!

Прощай, мой добрый верный Гоббиноль!

И ты прощай, чинившая мне боль...»

Составлен Календарь на всякий Божий год.

Он крепче стали, он века переживет.

Подсказывает мне течение планет:

Пребудет он, доколь пребудет белый свет.

Обучит, мыслю, он любого пастуха

Блюсти стада и жить, не ведая греха.

Держись, о Календарь, подале от болванов —

Иль потеряешь блеск, во тьму забвенья канув.

Создатель твой равнять себя (помилуй Бог!)

Ни с Титиром не смел, ни с Лэнглендом не мог —

Но шел по их стопам, что смирная овца,

И тешил мудреца, и раздражал глупца.