Я ее вторую ночь и третий день караулил. Проклов сказал, если выедет на мотоцикле, метров триста проедет, не больше…

Внизу стояла Наташа и изо всех сил трясла дерево, на котором я сидел.

— Обед проспишь.

— Сейчас, — сказал я, стряхивая с себя остатки дремоты. — Сейчас… созрею… и упаду…

— Созревай скорей, — сказала Наташа, — а то суп остынет. У нас Жозька в гостях.

Слезая с дерева, я увидел возле дачи Юваловых Проклова. Он сделал мне знак, чтобы я ждал условного сигнала.

Когда я подошел к столу, Бон-Иван рассказывал, что на Рижском взморье, в Дубултах, в санатории, была диетическая сестра. Если обед, ужин или завтрак были вкусными, эта диетическая сестра с гордым видом расхаживала между столами, заложив руки за спину, а если она не расхаживала между столами, то, значит, обед, ужин и завтрак были дрянь.

— Так что ты, Федор, — сказал Бон-Иван моему отцу, — можешь сегодня ходить вокруг этого стола, заложив руки за спину. Обед что надо.

— Да, — сказала мама, глядя на меня, — но кому можно и нужно есть, тот сидит и что-то мазюкает по тарелке, а кому нельзя, тот объедается. — Она посмотрела на Наташу. Но Наташа продолжала с аппетитом уплетать папин обед.

— Наталья, ты с ума сошла! — возмутилась мама открыто. — Ты ешь уже второе второе.

— Мне можно. Я ухожу из балета.

— Это еще что за новости?

— Последние, — пояснила Наташа, — даже самые последние. Сколько лет можно бороться с голодом? Вы думаете, на фронтоне Большого зря лошади стоят? Это же не лошади, это же балерины. Работаем как лошади, только лошадям после работы можно овса досыта, а нам нельзя. Уйду из балета. Чувствую, что если не уйду, то дистрофиком стану. Думаете, легко всегда хотеть есть и не сметь думать об этом? Не рождена я борцом. Впрочем, это у нас, наверное, семейное. Никто не рожден борцом, кроме мамы, конечно.

— Перестань болтать, — рассердилась мама.

— Да я же серьезно. Это как у Чехова — пусть будет все как в жизни, — сказала Наташа, — люди обедают, просто обедают, а в это время… Что в это время у Чехова?

— Кажется, — подсказала Жозя, — в это время рушатся их жизни. Что-то в этом роде.

— Ну вот и я заявляю об этом во время обеда.

Наташка болтала, а во мне все скулило, рвалось и смотрело в одну сторону. Зачем она мне сказала тогда про мои глаза? Вот и исполнилось ваше желание, Антон Павлович. Только не в театре как в жизни, а в жизни как в театре… Люди обедают, просто обедают, а в это время…

Жизнь ведь как воздух, он весь прозрачный, и кажется, что в нем все время ничего не происходит, а ведь в воздухе все время что-то происходит. Вот на дворе Юваловых возникла моя любимая мелодия. Возникла… Или мне это только кажется. Треск мотоцикла, ну приблизься!

— Сезам, откройся, — прошептал я, как заклинание. «Сезам, откройся!» — это название для статьи в журнале «Творчество», а «Сезон, откройся» — так можно назвать рубрику в газете «Советская культура».

— Балет — это глупости, как сказал Ландау, — пояснила Наташка, — Жози, ты прости, к тебе и к твоему балету это не относится.

— Я был на гастролях в провинции, — сказал Бон-Иван, — и мне рассказали любопытную историю. В оперном театре был прекрасный бас. Так вот однажды ему пришло в голову, что петь — это ненормально, что в жизни никто не поет, да еще под музыку, и он арию «Сатана там правит бал» взял и просто продекламировал! Что было в театре!..

— Вот, вот, — подхватила Наташа. — Единственный нормальный балет — это, по-моему, «Барышня и хулиган». Там хулиган пристает к барышне и лапает ее и хватает. И это естественно для него. Но когда меня хватает за талию Зигфрид, я протестую. Мне сказал один народный артист из Вахтанговского театра, что у меня талант давно начал переходить из ног в голову.

— Перестань болтать глупости, — сказала мама, — столько лет на тебя потрачено!.. Вы в Париж едете? — спросила мама Жозю.

— Визу ждем.

— Будет выступать на сцене Дворца Гарпье, — восхитилась Наташа.

— Между прочим, — сказал Бон-Иван, — я в Париже подхожу к газетному киоску, смотрю — лежат на прилавке две книжки с портретом Эйнштейна «Теория относительности», только одна книга толстая, а другая тоненькая. Я спросил у продавца, почему одна такая толстая, а другая такая тонкая? «Эта теория, — продавец показал на толстую книгу, — для богатых, а эта — для бедных». Теория относительности для бедных… Я из этого репризу сделал. Парижане хохотали.

Все рассмеялись, кроме мамы и меня.

Мама спросила Жозю, как прошел ее дебют в «Джульетте»… Жозя пожала плечами. Наташа крикнула:

— Не жмись!

— За ваш дебют, — сказал Бон-Иван, поднимая бокал с вином.

Держа в руках журнал «Театральная жизнь», Наташа стала громко читать немного приподнятым от вина голосом что-то такое про дебют. Какое, мол, это волнующее для артиста слово, особенно в таком прославленном на весь мир театре, особенно в таких сложных и ответственных ролях, как Ромео и Джульетта! Затем она стала декламировать про актрису Жозефину Гощинскую, с первого появления которой в роли Джульетты создалось впечатление, что артистка на наших глазах слагает поэтические строки… «Юлка любит балет, и если она увидит Жозефину в «Джульетте», а потом меня с ней…» — промелькнуло у меня в голове…

— А как Рахмет Шукурлаев? — спросила мама.

— Смех, — сказала Наташа, — он, конечно, тоже гениально станцевал, но я ему после спектакля говорю: «Ты что же, Рахмет? — тебе Жозя танцует: «Ро-ме-е-е-ео-о, — произнесла Наташа самозабвенно через три «е» и два «о». — Как ты попал сюда? Скажи, зачем? Ведь стены высоки и неприступны. Смерть ждет тебя, когда хоть кто-нибудь здесь встретит из моих родных!..»

«Меня тоже Юла через три «а» называла — А-а-алинька! А-а-алинька!» — снова промелькнуло у меня в голове.

— …А ты ей в ответ не танцуешь — «Я перенесся на крыльях любви», — продолжала Наташа, будто на сцене. — «Ей не преграда — каменные стены. Любовь на все дерзает, что возможно. И не помеха мне твои родные!»

Наташа, между прочим, здорово читала. Не хуже Яковлевой из театра на Бронной. Может, у нее и вправду талант переходит из ног в голову?

— Если бы видели, — засмеялась Наташа, — что было с Рахметом! Выхватил у меня из рук Шекспира и побежал к Галине Михайловне!..

— Он очень талантливый, но немного наивный, — заступилась Жозя за Шукурлаева.

Все за столом рассмеялись, все, кроме меня. «Я ей танцую, — прошептал я про себя. — Я перенесся на крыльях любви… и не помеха мне твои родные!..» А она мне не танцует: «Возлюбленный супруг мой, друг мой нежный!..» Почему она мне не танцует?.. Почему?..» Кажется, еще секунда — и я задохнусь.

— Можно сделать кинокомедию под названием «Столбы», — сказал мамин сценарист. — Я эту тему хорошо знаю, у нас, знаете, под Красноярском столбы есть, скалы такие, так в этих скалах устраивались маевки. Полиция там за революционерами гонялась, а по скалам-то лазать надо уметь! Вот об этом и напишем, знаете, как будет интересно.

— Жозька, ты слышишь треск мотоцикла? — тихо спросил я.

Она прислушалась, сказала:

— Слышу, а что?

Я не ответил, но внутри меня все кричало: «Я ей танцую! А она мне не танцует!.. Вы понимаете это или нет с вашими Парижами, дебютами, теориями относительности для богатых и бедных! Я ей танцую!.. А она мне не танцует!» Из дачи Юваловых вышел Проклов, толкая перед собой Юлкин белый мотоцикл. За ним показалась Юлка. Проклов махнул мне незаметно рукой. Мол, все в порядке. Взревела моя любимая мелодия, и Юлка, оседлав мотоцикл, рванулась к лесу.

Я встал, вышел из-за стола и, как мне показалось, с места перепрыгнул через штакетник. Я перепрыгнул через него с внутренним криком: «Хозяйка вышла», — и побежал вслед за мотоциклетным треском. Проклов не соврал, Юлкин мотоцикл зачихал и остановился метрах в трехстах от дачи Юваловых, на самой опушке леса. Я медленно пошел к Юле.

Она сказала мне, чтобы я ее ждал вечером в Москве у себя дома.

Вечером в Москве я ждал ее у себя дома. По радио Николай Озеров вел репортаж о встрече с командой из Федеративной Республики Германии. (Беккенбауэр — Колотов — Мюллер — Мунтян! Мунтян — Колотов — Беккенбауэр — Мюллер! и т. д., и т. п.) Я стоял возле книжного шкафа с закрытыми глазами. Холодное стекло полки приятно холодило мой лоб. Стекло нагрелось, тогда я шагнул в сторону и снова приложил лоб к стеклянной полке, пока тепло моего тела снова не передалось стеклу. Потом я еще раз шагнул в сторону и… подумал: «Интересно, против какой книги я сейчас остановился?.. Загадаем на заглавие… Книга, книга, дай ответ!..» Я открыл глаза, отстранившись от стекла, — корешок «Ада» Данте, академического издания с рисунками Густава Доре, смотрели на меня с полки. Я засмеялся. Из динамика с кухни доносилось: «Онищенко — Мунтян. Беккенбауэр — Мюллер! Мюллер — Мунтян. Хурцилава — Онищенко!» И этот «Ад» Данте. И этот репортаж из «Ада». Репортаж забега на семь кругов с комментариями Николая Озерова: «Итак, Валентин Левашов заканчивает последний круг, последние самые тяжелые метры седьмого круга…»

За окнами совсем стемнело. В окно врывался затихающий шум городского прибоя. Начинался вечерний отлив. Ее не было.