В один из невыносимо жарких дней мимо Новодевичьего монастыря проехала машина. Она подъехала к стоянке возле стадиона «Лужники» и остановилась.

Из машины вышли трое… Примерно через месяц в одной из московских газет появится статья, в которой будет написано:

«… Всю свою жизнь Борька делал людям одно хорошее. Четырехмесячным, птенцом он поселился в Москве на Чистых прудах. Ему выпала счастливая участь стать самым ручным, самым ласковым лебедем в парках Москвы. Превратившись, как положено, из «гадкого утенка» в великолепного белого кликуна, он позволял детишкам гладить себя по крутой лебяжьей шее, бежал на зов, смело подплывал к лодкам. Его знали и любили, и Борька знал, что его знают и любят. У него были десятки друзей, и, честное слово, не надо винить Борьку в том, что в каждом двуногом он видел обязательно друга, что в тот трагический вечер он так доверчиво поплыл на предательский зов.

В тот день Борька только почистил перышки (он был чистюлей), гагакнул на служителя, который хотел убрать остатки кукурузной разварухи, и с достоинством плюхнулся в воду поплавать перед обедом. Молодой человек выманил лебедя из воды, скрутил ему шею и…»

Жить! Жить! Все мочь! Все уметь! Быть знаменитым, чтоб все оборачивались тебе вслед: «Это Левашов… Тот самый!» — «Что вы говорите? А я его совсем другим представляла!..»

Здесь устрою свою выставку. Воображаю, как удивится Юла. Подойду на этой поляне к Юле с рюкзаком рисунков и разложу их все на траве, а потом устрою выставку в ЦДРИ, папе же предлагали устроить мою выставку в ЦДРИ… Нет, я устрою не одну, а две, три: и в ЦДРИ, и в «Юности», и в ВТО. И еще я напечатаю свои рисунки в «Крокодиле». Прямо сейчас после… после чего?.. А после того, что произойдет на этой поляне — я посмотрел на висевший на сосне рюкзак с рисунками.

Был уж второй час, а лужайка все еще была пуста, но я был спокоен, удивительно для себя спокоен. Я знал, что сюда приедут те трое.

После разговора с профессором Шубкиным у меня в душе лежали кулаки, то есть еще не кулаки, а два ростка будущих физических и моральных кулаков тела и души.

— Ничего страшного, тот случай у метро «Динамо» пробудил в тебе древнее человеческое чувство — чувство страха. Это как якорь по дну, а мы возьмем и поднимем, — сказал профессор Шубкин. — В детстве я думал, что все доктора волшебники, что они все могут, а раз они все могут, то и мне все позволено: работал и дни и ночи, книг из рук не выпускал, а потом утомление, а потом переутомление. Знаешь разницу между утомлением и переутомлением? — спросил профессор.

— Нет, — сказал я, — не знаю.

— Утомление — это когда, кончив работу, ты чувствуешь себя все лучше и лучше, а переутомление — это когда… все хуже и хуже, это как у тебя после метро, — сказал профессор Шубкин.

— Заболел и узнал, что доктора могут очень мало…

— Первый доктор, это ты сам себе — твой образ жизни, культура, знания, профилактические знания, я бы их назвал «умение не заболеть»!.. Вот заведем на тебя… Врачи заводят обычно что? «Историю болезни», а мы на тебя заведем «Историю здоровья». Повторение мать чего?

— Учения, — сказал я.

— Правильно! И учения! И лечения!

— …Здоровье — как голос: у одних оно поставлено от природы, другим надо ставить, как голоса в консерваториях ставят!..

— …Этому надо учиться у волны: удариться о берег, разбиться, откатиться, собраться с гребнем и… все сначала!

— …Человек волну себе создает с детства постепенно, а слезать с этой волны дано не всем. Ты был в ботаническом саду? Сходи просто так…

Снизу до меня доносился тупой стук мяча. Финист, мой двухметровый телохранитель, бегал среди берез, хлопая ладонью по мячу, обводя деревья.

Раздался шум мотора. Я поднялся на колени и повернулся в сторону шума. Из-за деревьев на лужайку выскочила машина Бендарского с Сулькиным за рулем, с Геннадием и Вовочкой на заднем сиденье. Они подкатили с криками к моему «эрмитажу».

Умпа размахивал спортивным шахматным флагом и кричал:

— Пока впереди Эдуард Бендарский. А ведет репортаж Геннадий Умпа. Бендарский хочет достать студента авиационного института Михалева. Надо затратить меньшее количество времени для прохождения трассы. Это очень ответственный момент. Михалев обходит лидера. Они идут со скоростью двести шестьдесят — двести шестьдесят пять километров в час. Лидирует по-прежнему Эдуард Бендарский под номером шестьдесят четыре. Они уже обошли почти на целый круг остальных спортсменов. Между ними идет борьба за первое место!

Финист, сделав мне из-за деревьев руками какие-то кабалистические знаки и показав почему-то на свои ручные часы, скрылся в роще.

— А они не заметили нас? — негромко спросил Умпа Сулькина.

— Я номер мазутом из тройки в восьмерку, — сказал Сулькин.

— Делай прием! — скомандовал Умпа.

— Прием а-ля торшер! — крикнул Сулькин.

— Фуршет, а не торшер!

А Проклов из сумки-холодильника достал… лебедя.

— Сувенир для Эдуарда, — сказал он, но как-то невесело.

— Сувенирчик что надо! — восхитился Умпа. — Эдик будет доволен.

— Ощипи, потроши, — приказал он Вовуне. Вовуня стал удивительно быстро ощипывать лебедя.

— А это что? — спросил Сулькин, разглядывая какой-то пакет в руках Умпы.

— Японское средство — дзинтан, чтоб алкоголь скорей выходил из организма после выпивки, — объяснил Умпа.

— Господи, — сказал Сулькин, — тут голову ломаешь, как подольше задержать в организме, а они…

— Эта штука посильнее, чем «Фауст» Гёте, — сказал Умпа. Достав из кармана бутылку с коньяком, он откупорил ее и разлил по стаканам.

— За сорфинг! — сказал Геннадий, поднимая стакан.

— За что? — спросил Проклов.

— Сорфинг — это такой вид спорта, — объяснил Сулькин Проклову. — Забираешься с доской на гребень волны в океане и мчишься.

— Правильно, Суля, — Геннадий потрепал Сулькина по плечу, — только это не вид спорта, а вид жизни. Главное, чтобы все время на гребне волны. На гребне — солнце, пальмы, девочки в бикини… — Геннадий, понизив голос, сказал, по-видимому, что-то неприличное, потому что Сулькин и Проклов засмеялись. — Гребень жизни — самое главное.

Выпив коньяк, Умпа убежал в кусты, а Проклов, продолжая потрошить лебедя, тихо спросил Сулькина:

— Ну что, будешь закашивать сотрясение мозга?

— Тут один закосил вот так, а ему нейрохирург потом дырки в голове сверлил… Служить пойду… Сон мне снился. Будто я из одного поезда выхожу в военной форме, а из другого меня выносят тяжело раненного… Может, к войне это?

Проклов промолчал. Умпа вернулся, и скоро я увидел за деревьями Таню Рысь и вспомнил ее в моем сне: «Он бы все три миллиарда перессорил, если бы смог…»

Вовуня уже жарил на вертеле лебедя.

И в это время с проселочной дороги выскочила машина. За рулем ее сидел Мамс, а сзади — Эдуард и его отец.

Мамс выключил мотор, открыл дверцу, заляпанную грязью, и, выбравшись из кабины, стал что-то объяснять Сулькину, а тот мотал головой, как лошадь на жаре. Сняв кожаные перчатки, Мамс бросил их на сиденье и пошел вместе с Эдуардом и его отцом к дачному поселку.

— А кто будет машину мыть? — спросил Умпа.

Проклов и Сулькин лениво переглянулись, подошли к машине и стали нехотя доставать из багажника ветошь.

Переговариваясь, Проклов и Сулькин подошли к заросшему травой водоему, из которого когда-то на тренировках пожарники забирали воду, и принялись усердно полоскать в нем тряпки. А я все лежал на башне, боясь пошевелиться, и все думал про Юлкиного жениха и еще про легенду о Вавилонской башне. Я знал, что была такая башня, которую бог хотел построить до самого неба. Еще я знал, что сначала все люди, строившие эту башню, разговаривали на одном языке, а потом бог сделал так, что все строители стали разговаривать на разных языках. А для чего он это сделал? Глядя на Проклова и Сулькина, я придумал, зачем это бог сделал: чтобы люди на работе меньше трепались. Вот был бы он бог, я бы сейчас тая сделал, чтобы Сулькин разговаривал на испанском, а Проклов на чувашском… Вот тогда бы они без лишних слов помыли машину и убрались отсюда… В это время сильный порыв ветра вырвал из моих рук листок бумаги, на котором был изображен Умпа на пляже, и, крутясь, стал спускаться вниз. Я зажмурился и замер.

Внизу стало тихо. Голоса замолкли. Потом Умпа произнес угрожающе:

— Мы прогневали даже бога, он на нас рисует карикатуры.

Услышав эту фразу, я поднялся, заткнул блокнот и книги за ремень и натянул на себя свою курточку. Перед тем как лечь на пол, я ее аккуратно повесил на стену пожарной вышки. Я еще путался в рукавах, когда подо мной раздался приближающийся скрип ступеней, и затем из люка показалась голова Геннадия.

— А… свободный художник, — произнес Умпа, глядя на меня (в руках он держал листок с карикатурой). — А подслушивать нехорошо, и следить тоже нехорошо. Следить надо за собой… Одни следят за собой, другие за другими… Научно-исследовательский институт есть такой НИИ… НИИ… Гугу…

— Между прочим, Юлия Ивановна взяла твои рисунки себе на память, — сказал Умпа. — На вечную память. Впрочем, не только для этого. За оскорбление личности Юла собирается подать на тебя в суд. Кстати, количество твоих карикатур скоро перейдет в качество удара по голове. Диалектика. А удар, как известно, даже у металла меняет кристаллическую решетку.

Я достал из кармана блокнот.

— Еще рисовать будешь? — спросил устало Умпа.

Сулькин и Вовочка молча выдирались из люка.

— Уже нарисовал, — сказал я. — Вот подпись: «Московский зоопарк устраивает день открытых дверей». Вот Московский зоопарк. Это клетки с открытыми дверцами. В клетках ты, и Сулькин, и Проклов с гитарой, а это разбегающиеся от вас люди.

Умпа рассматривал рисунок серьезно, а я вдавливался спиной в стенку башни и думал об одном: лишь бы они не увидели, что у меня за поясом книга с тостами. Увидят — выдернут. Там же речь жениха подчеркнута. Сколько раз зарекался подчеркивать в книгах всякие фразы и выражения. И в блокноте у себя записал: «Человек всегда подчеркивает в книгах то, что творится у него на душе!» Надо же так себя выдать! Схватив за воротник рубахи, Умпа притянул меня к себе и стукнул об стенку спиной. Сулькин и Вовочка обступили меня плотно с двух сторон. Сзади давила стена, а спереди напирал Геннадий. Мне стало душно, как будто бы не хватало воздуха. Это все от жары, которая была вокруг меня и во мне.

— Не бойся, — сказал Умпа, — мы тебе ничего хорошего не сделаем.

Проклов выдернул у меня из-за пояса книжки и блокнот и отдал их Умпе. Повертев в руках книги о йогах, он хмыкнул.

— На голове стоишь? — спросил он меня. — Хотя зачем тебе на ней стоить? Ты же на ней ходишь. — Блокнот Геннадий хотел порвать, но, прочитав дарственную надпись: «Валентину Левашову от Леона Ковалло. На память!» — раздумал.

«Речи и тосты», как я и думал, его заинтересовали. Он раскрыл оглавление и, конечно, сразу же обратил внимание на подчеркнутую мной речь жениха в церкви.

— Так, так, так! — сказал он ядовито. — Мы, не щадя сил, боремся с религией, а что делает этот юноша? Он готовит уже ответную речь жениха! Ответную! И, обратите внимание, не в загсе, а в церкви.

Проклов и Сулькин засмеялись, а Умпа поднял руку и прочитал вслух: «Милостивые государи! Позвольте мне от имени новобрачной и от моего имени…»

— Не позволим! — заорали Сулькин с Прокловым. — Ни за что не позволим! Какой еще государь нашелся!

Умпа раскурил сигару и стал медленно приближать ее раскаленный конец к моей курточке. Сантиметрах в пяти он остановил руку и стал внимательно рассматривать мое лицо.

— Боже мой, — процедил Умпа сквозь свой маленький, как у девочки, рот, — вы поглядите, что у него делается с физиономией! Нет, какие невероятные перегрузки. Адреналинчик так и хлещет в кровь.

— Как у космонавта во время перегрузки на центрифуге, — засмеялся Сулькин, глядя на меня сквозь икринки своих глаз.

— А речь над гробом вольного пожарного общества, погибшего во время пожара, не хочешь? — спросил меня Умпа, просматривая оглавление растрепанной книги. — Он раскрыл книжку и прочитал с выражением: — «Недавно по городу раздался тревожный сигнал о пожаре, и члены нашего пожарного общества, в том числе и покойник, поспешили на место борьбы с огненной стихией!»

— В том числе и покойник! — повторил Сулькин. С этими словами он схватился за живот и свалился на пол со смехом.

— «Много раз и раньше усопший боролся с огнем», — продолжал Умпа и вынул из кармана платок, пахнувший одновременно духами и бензином. Вытирая слезы, сказал: — Ладно, домывайте машину, а я с ним еще поговорю.

— Почему мы? — сказал Сулькин. — Пусть теперь ее моет «в том числе и покойник!».

— Правильно! — присоединился к Сулькину Проклов. — Пусть помоет!

— Иди мой, — приказал Геннадий. И запел: — Мой мне… — И добавил бодро: — «Теснее ряды! Шире шаг! Счастливого пути!»

Я повернулся к люку, взял у Проклова из рук грязные тряпки и начал спускаться по лестнице.

Однажды я видел, как по улице Горького ехала грузовая машина с толстыми рулонами разноцветной бумаги, то есть рулоны были разные: и толстые, и средние, и тонкие. Машина везла свитки бумаги, может быть, в типографию, а может, в магазин. А я посмотрел на машину и подумал: это судьба (судьба — это шофер машины, а шофер машины был курносый и весь в веснушках, как будто гречневой кашей все лицо измазано). Это судьба, подумал я, развозит людям то, что им на роду написано. У кого длинная жизнь — тому толстый рулон, у кого короткая — тому потоньше. А может, действительно, как говорят взрослые, в жизни есть судьба, и тот курносый шофер уже завез на склад моего будущего рулон моей судьбы, и вот он разворачивается у меня на глазах, и я смотрю, что же в том рулоне.

— Давай мой, мой машину, — сказал Умпа, — чего задумался?

«А может быть, никакой судьбы нет, — подумал я, возвращаясь с мокрой тряпкой от канавы, — и все, что, говорят, на роду написано, — это только случайное совпадение случайных совпадений».

Я тер мокрой тряпкой заляпанные грязью колеса, вспоминая слова о любви: «Если бы было, то не прошло, а если прошло, то не было… Что это значит — прошло? И как это — прошло? И как это вообще проходит? Неужели это верно?»

Пока я обо всем этом раздумывал, на поляне появился второй раз Эдуард Бендарский вместе с Татьяной. Они о чем-то разговаривали между собой, о чем-то очень, видимо, неприятном, потом случилось нечто совсем удивительное.

Эдуард подошел к Умпе и брезгливо залепил ему пощечину тыльной стороной руки. Потом он поддал ногой жарившегося на вертеле лебедя, громко выругался и, сев в машину, рванул с места сразу километров на сто в час. Сулькин и Проклов со всех ног побежали за Бендарским, а Умпа со странным выражением лица пошел к лесу. Я как сидел на корточках, так и остался сидеть. Татьяна ко мне сама подошла.

— Из МВД звонили, — сказала она, — по поводу убиенного лебедя… Катафалк-то был Эдуардов, на котором везли птичкин труп, вот, выходит, и попался Бендарский. Я предупреждала его, я его предупреждала. Ты заметил, что Умпа доволен, жутко доволен.

— А он старый, — сказал я.

— Кто он?

— Ну жених Юлкин.

— Ты все о своем, — сказала устало Рысь, — не волнуйся. Когда ему будет сто тридцать восемь, ей будет сто семнадцать. Эйнштейн прав: все относительно в мире.

— А где она сейчас?

— На прием в английское посольство поехала.

— Лебединое озеро, — сказал я, глядя в лужу, на берегу которой валялся жареный лебедь, пронзенный вертелом.

— Знаешь что, — сказала Рысь, — увези ты ее отсюда. Я тебе денег дам и адрес на юг — тетка у меня там. Тебе сколько лет?

— Мне тысячу шестьсот лет, — сказал я.

— Уезжай ты с ней!

— Значит, вот так сбежать от Бородинского боя? Без боя?

За деревьями снова показался Финист и с ним еще пять-шесть таких же гигантов, добрых гигантов, как и он. Увидев меня и Рысь, Финист почтительно заулыбался. Добрые гиганты переглянулись и стали разглядывать меня. Я повернулся к ним спиной.

Дождь начался. Он сразу же намочил платье Рыси, и она уходила от меня вся облепленная мокрым от дождя платьем.

А дождь все лил, как хотел.

— Вам чего? — спросила меня продавщица.

— Бутылку шампанского, — ответил я.