И все же он столь сложен и столь совершенен, что даже эти возражения изложил лучше, чем кто-либо другой. Стало уже общим местом говорить про Хаксли, что он чересчур умен. Но он вдобавок еще и слишком умен, чтобы быть чересчур умным. Иногда нам кажется, что мы можем уличить его в неисправимом рационализме. Он и сам обвиняет себя в этом: «Мне представляется, что играть роль рационалиста очень легко». Но уже на следующей странице он в отменных выражениях осуждает крайности рационализма и признает, что Паскаля привело к католицизму тупоумие рационалистов.

«Так что, скажет ученый… Он отрекается от своего здравого смысла?» Ни в коем случае. Говорю вам: вы никогда не застанете его врасплох. Он полагает, что здравый смысл есть инструмент, который, как и любой другой инструмент, легко может быть использован правильно или неправильно. «Чем лучше орудие, тем больше зла оно может принести, если его неловко применили. Остро наточенная пила отпиливает пальцы так же хорошо, как дерево… Если резонер отталкивается от верных предпосылок, то придет к выводам, которым сможет доверять. Если же от ложных – разум заведет его в болота и колючие кустарники заблуждений…» Так что как только речь заходит о жизни вообще, для начала мы не имеем точных данных, которыми можно было бы руководствоваться, а следовательно, размышлять.

То, что представляет собой наше беспокойство перед этой совершенной машиной для размышлений, гораздо лучше, чем любой из критиков Хаксли, объясняет героиня «Контрапункта», жена Филиппа Куорзла. Она не знает, как разговаривать с мужем, который, по ее ощущениям, заперт в своих понятиях, лишен человеческого общения, наконец, чужой в мире людей: «Трудно найти нужные слова, разговаривая с человеком, который сам ничего не говорит, который отвечает на личное безличным, на слова, полные чувства и предназначенные только для него, – интеллектуальными обобщениями»[375].

Мы понимаем, каким суровым и беспристрастным может быть Хаксли, даже когда речь идет о проблемах, которые наверняка прямо касаются его самого.

«Теперь, – говорит он, – я отдаю себе отчет в том, что подлинное очарование умственного существования – это его возможности, это замещение простых умственных схем трудностями действительности, спокойной и неопровержимой смерти – ошеломительным движением жизни. Несравненно проще быть сведущим, например, в истории искусства и иметь глубокие познания в метафизике и социологии, нежели лично и интуитивно разбираться в людях и поддерживать достойные отношения с друзьями, любовницей, женой или своими детьми».

А потому скажем, что Хаксли именно умственно сомневается в умственном начале, и признаем, что для интеллектуала нет иного способа в этом сомневаться. Человек, в значительной мере живущий рассудком, вынужден высшим усилием разума заново изобретать инстинкт. Это странный способ, но он – единственный, и если приглядеться повнимательнее, то Паскаль и Лоуренс тоже именно от ума возвращаются – один к вере, другой к естественному инстинкту. Интеллектуал, сознательно следующий этой методе, ближе к реальности, чем тот, кто замыкается в своих умозрительных установках и никогда не возобновляет контакта с землей. Интеллектуал – это не обязательно идеолог. Если он идет до конца своего исследования, ему удается обнаружить, что сама релятивистская позиция устарела, что настал момент, когда рассудок натыкаетсяна скалу инстинктов, и что, наконец, как это прекрасно доказал Честертон, несмотря на разногласия слепцов, слон остается слоном.