Писатель отменно образованный, всеведущий, чрезвычайно смешной, когда ему пожелается, великий художник слова и фразы, изобретательный новатор в романном построении, обладающий изысканным (если хотите, даже слишком) вкусом критик, склонный к парадоксу и блистательный эссеист, но при этом всегда точно информированный, – кажется, невозможно представить себе более изумительное сочетание дарований. Мы им восхищаемся, при чтении его произведений испытываем невероятно острое удовольствие, мы уверены в том, что он никогда не произнесет пошлость, никогда не допустит ошибки, и если нам случайно покажется, что мы застали его врасплох, он сам выправится уже в следующем абзаце. Мы наслаждаемся этой уверенностью. Он нас удовлетворяет, чарует, осыпает своими дарами. «И все же», – сказал бы Стрейчи…

И все же есть в самом этом совершенстве нечто обманчивое. И читатель чувствует это. Персонажи, с которыми этот читатель встречается в «Контрапункте», все как один ведут замечательные разговоры, он присутствует при искрометных дискуссиях на самые важные темы, однако ни один из этих персонажей никогда надолго не перестает говорить и блистать, чтобы просто жить, чтобы быть похожим на нас, чтобы страдать. Малларме просил дать ему конспект речи, «чтобы добавить, – говорил он, – чуточку неясности». Иногда нам хотелось бы, чтобы Хаксли добавил чуточку тишины и побольше чувства. В его книгах недостает всего одного существа – обычного человека, единственно важного, сказал бы Честертон.

«В последнем сборнике эссе, – пишет Эдмон Жалу, – мсье Олдос Хаксли с некоторым презрением говорит о вульгарности большого числа писателей, а в особенности Диккенса. Читая мсье Хаксли, я порой задумывался, почему, обладая столь невероятными дарованиями, он с большим трудом достигает того уровня напряженной жизни, который так необходим писателю, и эта трудность предстала передо мной, когда я прочел его последние страницы… Великий писатель обязан быть прежде всего вульгарным, ибо жизнь вульгарна и люди вульгарны, а писатель претендует на то, что он изображает жизнь. И вот этой-то вульгарности в Англии недостает миссис Вирджинии Вульф или во Франции – мсье Жану Жироду, зато она являет собой основополагающее достоинство Бальзака, Диккенса или Достоевского».

Если Хаксли недостаточно причастен к вульгарным чувствам, к заурядным человеческим страстям, это объясняется тем, что по своей склонности, совершенно естественной для человека науки, в том, что касается страстей людей или народов, его всегда привлекает поиск поддающихся измерению причин, которые позволили бы классифицировать их среди уже известных феноменов. Вообразите, к примеру, ужас какого-нибудь Паскаля перед «вечным безмолвием этих бесконечных пространств»[371]. Этот страх шокирует Хаксли не меньше, чем приводит в негодование Валери. Почему вдруг такая слабость, размышляют они оба, у столь могучего ума? И Хаксли немедленно находит физиологическое объяснение: «Потому что Паскаль болен…» Почему он так хочет помешать людям насладиться развлечением? Потому что лихорадка мешает ему самому найти в этом удовольствие. «Больное тело Паскаля было naturaliter christianum»[372].

Почему Бодлер ощущает, как над «поникшей головой свой черный флаг Мученье развевает»?[373] Потому что таково обычно похмельное состояние распутника при пробуждении… «Наши отцы говорили о подобных состояниях растерянности именно в физиологических терминах (сплин, черная желчь). Что касается виновного органа, то тут они, возможно, ошибались; но были правы, полагая, что за их состояние отвечает тот или иной орган».

Ну и разумеется, верно, что физиологические явления оказывают воздействие на явления духовные, однако совершенно не доказано, что они полностью определяют их. Миллионы людей испытывали лихорадку, не будучи Паскалем, страдали от похмелья, не будучи Бодлером. Психофизиологические связи очень мало известны. Да и вообще, можно ли утверждать, что психология и социология – это науки? Разумеется, нет, в том смысле, в каком науками являются физика и астрономия. Однако Хаксли обладает такой природной склонностью к научным знаниям, что выказывает больше снисходительности к безосновательной теории, лишь бы она выглядела хоть сколько-нибудь наукообразной, нежели к пребывающему в молитве мистику или женщине в слезах. (Например, он всерьез воспринимает «Эксперимент со временем» Данна[374], это книга увлекательная, но не более научная, чем тревоги Паскаля.)

Впрочем, столь объективно, даже чересчур объективно, он анализирует механизм не только чужих ощущений. Так же как к Паскалю, он безжалостен и к себе. Склонность к обобщению одерживает в нем верх над собственными страстями. Его политические предпочтения были бы скорей демократическими, но демократия не научна, а значит, обречена. Хаксли восхищался великим писателем мистером Честертоном, который был демократом, однако полагал, что этот самый Честертон плоховато соображает. Мистер Честертон говорит нам, что следует позволить обычному человеку самому делать важные вещи, например писать законы, и что предлагать создавать для него законы столь же нелепо, как утирать ему нос. Мистер Честертон забывает одну вещь: обычный человек не имеет желания писать законы. Статистика доказывает, что на деле бо́льшая часть избирателей никогда не голосует.

«Нынче утром дневник напомнил мне, что в довыборах проголосовали 53 процента электората, а сколько среди тех, кто пользуется своим правом голоса, принимают сознательное участие в политике в промежутке между двумя голосованиями? Если мы сравним число голосующих, записавшихся в различные политические партии, с общим количеством избирателей, то сможем получить некоторое представление о существующем соотношении между числом тех, кто интересуется политикой, и тех, кому на нее плевать. Этих последних огромное большинство».

А потому, хотя душой Хаксли ближе к демократам и революционерам, нежели к консерваторам, ученый в нем признает, что «современная концепция человеческой природы гораздо ближе к традиционной католической концепции, нежели к представлениям Гельвеция, Бабёфа или Шелли». Ученый изучает статистику и подчиняется. Голосуют всего пятьдесят три процента. Отлично, будем объективны и не будем демократами.

Ну и что, скажете вы. Разве он не прав? Не следует ли, как он говорит, сообразовывать теории с фактами? Чего бы вы хотели? Чтобы он следовал за своими страстями, когда рассудок доказывает ему, что это безумие? Нет, но, наверное, я бы иногда желал, чтобы он меньше доверял псевдонаучным теориям, меньше ссылался на достоверную статистику и охотнее признавал реальность страстей, которая также является бесспорным фактом.