«Это верно» – так, без сомнения, ответил бы он сам. Не всем доступны танец, примитивные ритуалы, погружение в коллективную жизнь. Но слишком цивилизованному западному европейцу остается одно-единственное средство преодолеть излишек рассудочности, и это чувственная жизнь. В данном вопросе Лоуренса извратили и предали: те, кто сегодня называют себя его последователями, привели бы его в ужас. Напомним, что в начале своей жизни он был пуританином. В «Контрапункте» жена Рэмпиона говорит ему: «Вы старый нелепый пуританин…» Есть все основания полагать, что то же самое Фрида говорила Лоуренсу. И это же мы читаем у Мэйбл Додж. Подобное обвинение выводило Лоуренса из себя, потому что было правдой. От рождения и, главное, в силу воспитания Лоуренс был пуританином. Взрослея, он восстал против того, что вбивали ему в голову, но только в уме, а не на практике. Теоретически он одобрял аристократическую толерантность Фриды в отношении такого поведения, которое его мать считала чудовищным грехом. Но на самом деле что-то в нем протестовало.

Именно ради борьбы с пуританством, ради высвобождения инстинктов, которые представлялись Лоуренсу естественными и здоровыми, он искал гармонии между разумом и тем животным, которое продолжает жить в нас. Но если Лоуренс протестует против подавления инстинктов, то еще более сурово он обрушивается на распутство. Ничто не внушает ему большего отвращения, чем непристойность: «Я попытался прочесть Казанову, но он воняет. Будьте безнравственны, если желаете, но не становитесь теми низшими ползучими похотливыми существами без гордости и душевной чистоты, которые подчиняются только низкопробному любопытству». Процитирую еще раз Рэмпиона Хаксли: «Вы думаете, инстинкт создал Казанову, Байрона?.. Нет, инстинкт тут ни при чем: это их похотливое воображение подстегивало их потребности, порождало желания, которые естественным порядком у них никогда бы не возникли. Если бы донжуаны обоего пола повиновались только своим желаниям, у них было бы очень немного романов»[343]. Тот, кто не понимает, что самой сутью натуры Лоуренса было религиозное преклонение перед сексуальной жизнью, тот ничего не понимает в Лоуренсе.

Для него любовь предполагала долгое взаимопроникновение человеческих существ, терпеливое взаимоприспособление двух тел, двух душ, которые в конце концов вместе создают

Для него истинная история любви начинается там, где поэты, как правило, ставят точку. И предметом его величайшей гордости является возможность сказать много времени спустя женщине его жизни: «Посмотри, мы преодолели стремнину»![344]

Не менее, чем распутство, он ненавидит рассудочное сладострастие. Во «Влюбленных женщинах» он выводит героиню – педанта в чувственности, которой мужчина выкладывает всю правду: «Страсть и инстинкты – да, вам очень хочется их познать, но только пропустив через голову, через разум; вы все держите в мозгу, под этой черепной коробкой… Вы стремитесь присвоить и подчинить себе все вокруг. А почему? Потому что в реальной жизни вам не на что опереться, у вас нет тела… У вас есть только воля и нездоровая жажда власти… Вы мечтаете вобрать все в свою чертову голову, пока она не треснет, как орех. И вы не изменитесь, пока эта скорлупа действительно не лопнет. Может, если расколоть ваш череп, из вас и получится импульсивная, страстная женщина, которая умеет чувствовать по-настоящему?»

Впрочем, если женщина действительно так извращена и испорчена, то вина лежит на мужчине.

«С женщинами имеется одна реальная проблема: они постоянно вынуждены как-то приспосабливаться к мужским теориям относительно женского пола. Если женщина становится полностью собой, это означает, что она окончательно превратилась в ту, кем ее желает видеть ее тип мужчин. Если женщина истерична, то лишь потому, что не очень себе представляет, какой должна быть, какому примеру следовать, какой задуманный мужчиной образ воплощать… Мужчина готов принять женщину как равную, как мужчину в юбке, как ангела, как дьявола, как ребенка, как машину, как инструмент, как святую, как пару ножек, как служанку, как энциклопедию, как идеал или как непристойность, но единственное, на что он решительно не способен, – это воспринимать ее как человеческое существо, как реальное человеческое существо женского пола».

Женщина искусственная ненавистна Лоуренсу до крайности, и в той же мере его восхищает женщина спонтанная, ибо она намного ближе, чем мужчина, к очагу примитивной жизни, она является посредником между мужчиной и вселенной. Лоуренс считает ее необходимой и в то же время, по примеру Киплинга, слегка ее страшится. Он охотно демонстрирует, с какой легкостью она возвращается в первобытное состояние. Он верует в особую миссию мужчины, не связанную с женщиной. «В какой-то мере Фрида – мать-пожирательница… Она считает мою точку зрения допотопной. Я искренне полагаю, что женщина должна признавать определенное превосходство мужчины, а мужчина должен принимать такое положение вещей. Я думаю, что мужчины должны двигаться впереди, опережая своих женщин, и не оборачиваться в поиске разрешения или одобрения. А стало быть, женщины должны следовать за ними без колебаний. Таковы мои убеждения, и с этим ничего не поделаешь. Фрида же их не разделяет, отсюда наша борьба».

По правде говоря, Фрида совершенно не верит в мужское превосходство, потому что со всей своей мощью властителя дум ее муж остается слабаком. И без сомнения, он сам это понимает, потому что среди персонажей его романов, как и в романах Стендаля, всегда находятся бок о бок мужчина, каким Лоуренс желал бы быть, и тот, каким Лоуренс был в действительности. Мужчина, каким он хотел бы быть, – сильный, здоровый, счастливый в любви, не ведающий стыда, короче, этакий анти-Гамлет. Мужчина, похожий на реального Лоуренса, оказывается куда более слабым, чем главный герой; у него тот же идеал, вот только он не может его реализовать. Если бы Лоуренс был настоящим лоуренсовским героем, он никогда бы не написал романов Лоуренса.