Если мудрость велит нам походить на человека естественного, то как же нам воплотить в жизнь это мудрое указание? Как достичь состояния человека естественного? Путем осознанного аналитического разбора? Никакой подход не вступил бы в большее противоречие с доктриной Лоуренса. Человеческая душа – огромный темный лес, до краев заполненный первобытной жизнью; пытаться проанализировать эту душу само по себе было бы ошибкой. Лоуренс – противник психоанализа и любой интроспекции. «Я до смерти устал от людей, зациклившихся на самих себе и на собственной внутренней жизни; я ищу новой внеличностной деятельности, которая была бы и соприродной, и жизненно необходимой».

Эту внеличностную деятельность нельзя осуществить усилиями разума. Разум высвечивает лишь ограниченную зону, а мыслящему человеку хочется верить, что эта полоса света и есть единственная реальность. Но Повелители Тьмы отыгрываются на интеллектуалах. Лоуренс всегда на стороне Повелителей Тьмы против Повелителей Света. Он испытывает особое почтение к ночи, времени любви, благодетельной ночи, в глубине которой бродят инстинкты; он полагает, что ложиться поздно – такая же ошибка, как и поздно вставать; лучше спать всего шесть часов, чем продлевать сон, когда солнце уже поднялось. Все мужчины, как и все женщины, должны быть изгнаны из постелей на рассвете – а особенно нервические натуры. Затем следует заняться чем-нибудь требующим физической активности; сразу после восхода все человеческие существа должны приступить к работе. Если они будут следовать этому правилу, то избегут нервных болезней. Лоуренс никогда не повторит вслед за Гёте (которого он, конечно же, не выносит): «Света!.. Больше света!»[342] – ни в физическом смысле, ни в духовном.

«Моя великая вера заключается в том, что кровь, плоть обладают большей мудростью, чем рассудок. Наш разум может ошибаться, но то, что ощущает, осмысляет и говорит нам наша кровь, всегда истинно. Разум всего лишь узда и удила. Что мне до науки? Все, чего я хочу, – это слушать непосредственно свою кровь, без фривольного вмешательства разума, морали и еще не знаю уж чего… Для меня человеческое тело – это некое пламя: пламя свечи, всегда возносящееся прямо, но в то же время гибкое. Разум всего лишь свет, падающий на то, что его окружает, а я куда менее озабочен тем, что меня окружает, нежели тайной вечно живого пламени».

Но, опять спросим мы, как же вновь обрести контакт с этим пламенем, если из-за социальной жизни мы утеряли с ним связь? Доверьтесь чувствам, советует Лоуренс, отбросьте стремление все держать под контролем своей воли, не боритесь за то, чтобы управлять вашей сознательной жизнью, позвольте себе плыть по течению, примите ночь, «ночь во всей ее мощи, как зиму, которая скашивает все листья, оставляя жизнь лишь темным подземным корням». «Пусть ваша воля обернется к бессознательному, только тогда ваши действия будут исходить непосредственно из тьмы, источника созидательной жизни. Погрузитесь в сумерки и незнание; весне должна предшествовать глубокая зима».

По мнению того, кто видит любое истинное знание в следовании инстинктам, научный метод и исследования подлежат безусловному осуждению. Хаксли рассказывает, что Лоуренс питал страстное отвращение к науке и всегда высказывался на этот счет в самых нелицеприятных выражениях. «Все ученые лжецы!» – говорил он. А когда Хаксли приводил некоторые экспериментально доказанные факты, которые не нравились Лоуренсу, «Лжецы! Лжецы!» – кричал тот. «Особенно мне вспоминается, – продолжает Хаксли, – долгий и жаркий спор по поводу эволюции, реальность которой Лоуренс яростно отрицал. „Но взгляните же на доказательства, Лоуренс… посмотрите на все доказательства“, – настаивал я. И получил весьма характерный для него ответ: „Плевать я хотел на доказательства, доказательства для меня не имеют смысла. Я не чувствую их здесь“. И он приложил обе руки к своему солнечному сплетению».

В поисках науки жизни и природы Лоуренс был склонен обратиться скорее к диким племенам или к древним, чем к ученым. «Я искренне полагаю, что великий языческий мир, последними живыми примерами которого были Египет и Греция, мир, предшествующий нашей эре, выработал собственную обширную науку, возможно совершенную с точки зрения жизни… Друиды, этруски, индейцы Америки и китайцы исповедуют древнюю мудрость в ее символической форме, вот почему неоспоримое могущество символов зиждется, по крайней мере по большей части, на воспоминаниях. И вот почему все великие символы и мифы, царящие в мире, одни и те же во всех странах, у всех народов и сходны между собой».

Лоуренс верит в ритуалы, танцы, коллективное пение. По его мнению, в былые времена существовал более здоровый способ быть «социальным»: оставаться «примитивными». Мы страдаем оттого, что лишены этой общности тел, которая у древних племен была обыденным делом. Когда Лоуренс посетит индейцев, он с глубоким восхищением опишет их коллективные ритуалы. «Их танец несет в себе смысл, который сам по себе стоит научной дисциплины, потому что они сохранили секрет анимистических танцев. Они танцуют, чтобы увеличить свою власть над живыми силами и потенциал земли, и эти танцы требуют мощной концентрации и огромной выносливости».

Совершенно очевидно, что Лоуренс, хотя и проповедует презрение к теориям, на самом деле сам является теоретиком некоторых современных течений. Пристрастие к коллективным праздникам, так тщательно насаждаемое со времени войны в России и Германии, отражает тем не менее очень древнюю потребность и, по сути, есть аналог того, что пытался возродить Лоуренс. И чистая правда, что такие потребности являются естественными для людских масс. Но возникает правомерный вопрос: разве осознанный возврат к примитиву, да еще у столь образованного человека, как Лоуренс, не представляется еще более искусственным, чем социальная жизнь Форсайтов?