Если и был когда-либо писатель, желавший предложить людям некую веру, то это Лоуренс. Но довольно трудно эту веру определить. «Вы меня спрашиваете, – пишет он, – что я хотел сказать своей „Радугой“? Я и сам не знаю, разве что: старый мир исчерпал себя и рушится нам на голову, и мужчинам так же бесполезно отыгрываться на женщинах, как и женщинам считать своим предназначением чувственное удовлетворение мужчин. Нам нужен новый мир».

Каким должен быть этот новый мир? Складывается впечатление, что, по мысли Лоуренса, он главным образом явится возвратом к старому. Сообщество, которое Лоуренс любит и восхваляет, – это мексиканское племя или же самая бедная итальянская деревушка. Мы знаем, что ему нравился Корнуолл в той мере, в какой тот оставался первобытным; живя в Италии, он интересовался этрусками, а в Мексике – ацтекскими цивилизациями. То есть всегда тем, что находил наиболее древним, подлинным. «Современный мир, – излагал он свои соображения, – подменил человека реального, природного на человека социального, который по сути своей существо искусственное и неуравновешенное, поскольку отрицает свои инстинкты».

Когда Лоуренс прочел Голсуорси, то предал анафеме его персонажей, богатых буржуа Форсайтов: «Они потеряли свой стержень как человеческие существа. Пока человек остается человеком, его основой является некая чистота, наивность, порядочность, которые бросают вызов любому сознательному анализу; вы не можете ни оспорить их, оперируя идеями, ни торговаться с ними, пустив в ход деньги, – остается только войти с ними в чисто человеческое соприкосновение, опираясь на вашу собственную чистоту или наивность. Для современного коррумпированного человека деньги всемогущи, потому что они являются абстрактным способом заключения сделок, существующих только на поверхностном уровне. Но мы прекрасно знаем, что в лучших из нас есть потаенная сердцевина, куда деньгам нет доступа. Только у социального существа деньги проникают до самого нутра».

Социальный человек утратил связи со вселенной. Он разделяет эту вселенную надвое: с одной стороны – внешний мир со своими законами, с другой – собственная персона; с точки зрения социального человека, между остальным миром и им самим неизбежен конфликт. Человек же естественный, напротив, сохранил со вселенной мистическую общность. Он внутренне не расколот. Отдельные человеческие группы могут, конечно, ему противостоять. Ну и что? Он един со вселенной. Любой великий человек, любое искренне религиозное существо чувствует в себе эту искру, эту частицу непорочности, благодаря которой осуществляется связь с мирозданием. Но человек социальный лишен подобного прибежища; его спасение только в деньгах; даже его чувства подчинены деньгам. В мире Форсайтов характер любого действующего лица определяется деньгами: либо он их делает, либо он их имеет, либо он их желает, либо ему их не хватает.

Однако даже в мире Форсайтов, то есть в викторианской или же эдвардианской Англии, есть место чувствам, которые принято называть любовью или страстью, но что это за любовь или страсть? Самое ужасное из человеческих существ, по мысли Лоуренса, – это человек социальный, стремящийся подражать человеку реальному. В результате получается сентиментальный индивидуум, который, не имея истинных инстинктов, измышляет себе чувства умственным усилием, а после убеждает себя, что действительно их испытывает; но есть один признак, указывающий, что эти чувства не затрагивают основ его существа: они никогда не заполняют человека социального целиком. Влюбившись, Форсайты всегда тревожатся о том, что подумают другие Форсайты, как будет жить чета, каково будет ее социальное положение, а мысль о деньгах не оставляет их вообще никогда.

Однажды Марри написал Лоуренсу, что не решается предложить Кэтрин брак, потому что она богата, а он нет, и Лоуренс устроил ему королевскую головомойку. Это же ход мысли человека социального, ход мысли Форсайта, справедливо подумал он.

«Когда Вы говорите мне, что не желаете прикасаться к деньгам Кэтрин, это означает, что Вы не верите в ее любовь. Когда Вы говорите, что она нуждается в доле роскоши и Вам невыносима мысль лишить ее этого, значит Вам не хватает ни уважения к ней, ни уважения к себе, чтобы пойти на такой шаг. Ей бы следовало спросить себя: „Смогу ли я жить в Италии, в убогом домике, вместе с Джеком, вести скромную жизнь и быть счастливой?“ Если она на это способна, тогда берите ее деньги. Если она не хочет, то и не пытайтесь, но не ходите вокруг да около. Вы должны сказать: „Как я могу стать более здоровым, более сильным, более необходимым для нее и для себя?“ Если для этого требуется полгода ничего не делать – и ладно! Ничего не делайте и берите ее деньги. Ну и пусть ей не хватает роскоши, она от этого не умрет… А вот Вы, идиот, Вы растрачиваете себя, и вовсе не ради нее, а чтобы обеспечить ей жалкую роскошь, которая по-настоящему ей и не нужна. Вы оскорбляете ее. Это неудовлетворенная женщина нуждается в роскоши, а женщина, которая любит мужчину, будет спать с ним и на голых досках… Дайте ей уверенность, а не старайтесь услужить. Держитесь крепче за себя самого, делайте то, что желаете сделать; не обхаживайте ее, она этого терпеть не может. Вы оскорбляете ее, говоря, что не возьмете ее денег».

В человеке социальном деньги и мнение других берут верх над инстинктами. Но каков же человек естественный? По Лоуренсу, человек естественный совершенно иной, нежели у Руссо или Толстого. «Благородный дикарь Руссо таков, что, будь он беговой лошадью, его бы описали как отпрыска савойского викария и мадам де Варен[339], человек естественный Толстого – набожный смиренный крестьянин, в то время как благородный дикарь Лоуренса – существо, которое невозможно было себе представить до последних антропологических исследований»[340].

Человек естественный Лоуренса больше верит в магию, чем в науку, и скорее в чувственность, чем в разум, предпочитает ритуалы речам и тело духу. Молодой спортсмен нашего времени или бойскаут из лесного лагеря намного ближе к человеку естественному, чем были их отцы. Возрождение культа тела – вот, возможно, единственная общая черта возникающих вокруг нас новых цивилизаций, будь то в Италии, в России или в Германии. Но одного тела недостаточно; Лоуренс требует, чтобы люди прислушивались к сердцу. «Он обостренно чувствует те силы в человеке, которые служат посредниками между телом и разумом»[341].