Ах! Чехов! Почему Вы умерли? Почему я не могу поговорить с Вами однажды вечерком в большой сумеречной комнате…» Именно так Кэтрин Мэнсфилд пишет в своем дневнике о невозможных, но столь желанных встречах с людьми, которых нам не суждено узнать, хотя те были созданы, чтобы стать нашими друзьями. Так аббат Мюнье[305] иногда признавался, что более всего сожалеет о том, что не был священником на острове Святой Елены[306] или исповедником Стендаля. Так мы сами сожалеем всякий раз, читая дневники Кэтрин Мэнсфилд, что не имели возможности однажды вечером на какой-нибудь террасе в Провансе или Тоскане поговорить с ней о писательском мастерстве, которое она чувствовала, подобно Чехову, или о жизни, которую она любила со страстью отчаяния.

Она умерла совсем молодой, оставив в своем полном собрании сочинений лишь несколько коротких новелл; и все же она была великим писателем – из тех, кто привнес в английскую литературу своего времени самую глубокую правдивость, так как она знала, что естественность и искренность несравнимо важнее яркости слов, странности чувств или новизны идей.