Я знал Литтона Стрейчи. Как-то летом он приезжал на несколько дней в аббатство Понтиньи[303]. Мы сочли, что он очень похож на свой портрет в галерее Тейт. В первый день его высокая фигура, длинная борода, неподвижность и молчаливость нас несколько напугали. Но вот он заговорил своим «дрожащим фальцетом», и мы услышали короткие, но замечательно остроумные фразы. Он слушал наши ежедневные дискуссии с мягким и вежливым презрением. Может, потому, что, будучи типичным англичанином, интересовался лишь конкретными проблемами и людьми с определенно выраженным характером? Или обладателю этого вялого и хрупкого тела были недоступны усилия, необходимые для споров? Или, как весьма утонченная натура, он считал наши мысли настолько примитивными, что они не могли его заинтересовать? При взгляде на Стрейчи возникало впечатление почти бесконечного пренебрежения, демонстративного сна, отказа от общения… И при этом…

И при этом за его очками иногда сверкал такой живой взгляд, что невольно приходило в голову: не была ли эта вялость лишь маской страстного, умеющего во всем разглядеть смешное и прежде всего британского персонажа.