Мы не собираемся выяснять, кто прав – Поль Валери с Литтоном Стрейчи или Фюстель де Куланж. Речь идет только о Стрейчи. Вспомним о трех качествах историка, как он их определял, и постараемся понять, в какой мере сам он ими обладал.
Первое качество – способность глубоко вникать в факты. Но что это за факты? Стрейчи собирает их множество. Для него важны детали. Разумеется, время от времени он позволяет себе нарисовать общую картину, изобразить какой-либо период, но прежде всего он внимательный читатель мемуаров. В них он ищет, казалось бы, незначительные, но истинные детали.
«Клио – одна из прославленных муз, но всем известно: наравне с сестрой Мельпоменой она обладает неприятным свойством – напыщенностью. Со своими корсетами, драпировками и важным видом она иногда бывает почти невыносима. Но к счастью, судьба внесла коррективы. Судьба постановила, что при торжественных выходах Клио будут сопровождать некие существа, бесенята, что бегают вокруг, хихикают, дразнятся, обезьянничают, угрожают задрать даме юбку и даже иногда тянут за манто, самым скандальным образом открывая ее нижнее белье. Это газетчики, любители писать письма, болтуны, мемуаристы и журналисты прошлого, страстно любящие обнажать ничтожество, скрываемое великими, и в то же время напоминать, что история говорит о случившемся в реальной жизни».
При создании чьей-то биографии или даже исторического труда необычайно увлекательно отправиться на охоту за живыми подробностями, которые можно найти в мемуарах и письмах. Иногда читаешь сотни страниц – и ничего, кроме общих и спорных мыслей, но вдруг за поворотом какой-то фразы возникает жизненный эпизод, и на нем внимательный читатель задерживает взгляд. Как радостно, например, узнать, что д’Орсе смеялся очень громко, приговаривая «Ха-ха!» и слишком крепко сжимая руку друга. Стрейчи – мастер деталей: он знает, что в детстве королева Виктория научилась у гувернантки делать маленькие картонные коробочки, украшенные золоченой бумагой и рисунками цветов; что перед отъездом из Германии принц Алберт угрюмо слушал оперу «Вольный стрелок», а перед смертью повторял слова из оперы: «Liebes Fraüchen, gutes Weibchen»[295]; что королева в ответ на рискованные шутки холодно говорила: «Нескромно!» Стрейчи показывает нам вечер в Виндзоре, общество за круглым столом, королевские альбомы гравюр, бесконечные шахматные партии принца с тремя приближенными дворянами. Стрейчи полагает, что история состоит скорее из таких эпизодов, чем из великих замыслов и обширных планов. «Международная конференция, – как-то сказал он мне, – это люди, у каждого свой характер, привычки, невралгии, здоровый или больной желудок. Если писать историю конференции, это будет не только анализ государственных интересов, но и обзор реакций разных характеров друг на друга». Писатель отнюдь не отрицал историческую правду, просто искал ее в бесконечно малом.
Больше всего Стрейчи любил превращать какую-нибудь одну деталь в символ. Например, он пишет о леди Эстер Стэнхоуп из знаменитого рода Питтов. Стрейчи особенно интересуют носы членов семьи. «У носа семейства Питт весьма любопытная история. Его эволюцию можно изучить на примере трех поколений. За великолепным крючковатым носом лорда Чатама, на изгибе которого рождались империи, последовал рвущийся вверх нос Уильяма Питта Младшего, упорный символ неукротимого высокомерия. Завершает эволюцию леди Эстер Стэнхоуп. Ее нос, хоть и стремится в высоту, теряет маскулинность. Костяк, представленный у деда и отца, исчез. Нос леди Эстер выражал ярое честолюбие, фантастическую гордыню, он презирал Землю, он поднимался ввысь к чему-то несказанному. Одним словом, это был целиком и полностью задранный нос». Этими словами начинается очерк о леди Эстер Стэнхоуп, и, как часто бывает у Стрейчи, тема вновь появляется в конце, когда речь идет о смерти героини. «Конец наступил в июне 1839 года. Слуги тут же растащили все, что имелось в доме, но какое дело было до этого леди Эстер? Она лежала на постели, большая, невероятная, со своим задранным носом».
Здесь история становится наполненной символами поэмой. Чудесно, но нельзя не признать, что для достижения подобного эффекта, возможно, пришлось пожертвовать чем-то более значительным. Возможно, эта карикатура приближает нас к истине, возможно, даже в чем-то превосходит, но это все же не истина. Конечно, бесенята, что, хихикая, бегают вокруг Клио и поднимают юбки достойной дамы, весьма забавные создания. Лучшие из мемуаристов и авторов писем доставляют нам живое эстетическое удовольствие. Но Фюстель де Куланж вполне справедливо сомневается в точности подобной реконструкции прошлого. Потому что мемуарист был субъективен, памфлетист записывал истории, где заведомо содержалась ложь, автор писем распространял сплетни. В ряде случаев, которые нам довелось изучить после Стрейчи, он проявил себя скорее большим художником, а не крупным историком. К генералу Гордону он был несправедлив. Его Дизраэли куда более смешон, чем в жизни, и не столь глубок. Его королева Виктория в последние годы правления далеко не так точна и сильна, как свидетельствуют ее письма. Скажем так: Стрейчи – собиратель фактов; можно восхищаться широтой его познаний и исследований, но тяга к насмешкам и чрезмерное пристрастие к эпиграммам иногда побуждают его жертвовать простотой и точностью ради увеселения публики.
Поговорим о манере повествования Литтона Стрейчи. Восхищает простота его тона и ужас перед красноречием. «Сломай риторике хребет!»[296] – эти слова Верлена могли бы стать девизом Стрейчи. Ему нравится, когда писатель лишь наводит на мысль. Стрейчи хвалит Стендаля за то, что тот никогда ни на чем не настаивает: «Может быть, лучшее свидетельство ума – способность к краткому изложению. Бейль[297] это умел. Сколько пассажей в его романах выглядят как искусно составленные резюме какого-то затерявшегося колоссального повествования». По отношению к красноречию Маколея и других общепризнанных английских историков Стрейчи безжалостен. «С Цицерона и до наших дней великий недостаток красноречия в том, что оно выплескивает на нас все. Приходится выслушивать даже самые известные и очевидные истины». Таким писателям Стрейчи рекомендует дозу Стендаля. Правда, Маколею это средство не поможет, его болезнь не поддается лечению. Бодрящие страницы «Пармской обители» на него бы не подействовали. Желая сказать, что генерал Фредерик Шомберг[298] похоронен в Вестминстерском аббатстве, Маколей считает необходимым выразить это так: «Именитый воитель покоится в досточтимом аббатстве, славном хранилище праха многих поколений принцев, героев и поэтов!» Ничего не поделаешь. И незначительная деталь – Шомберг похоронен вовсе не в Вестминстере, а в Дублине – уже не имеет особого значения по сравнению с безвкусицей стиля.
Помимо красноречия, Стрейчи ненавидит в исторических трудах морализаторство, например у Карлейля[299]. «Больше всего в нем раздражает это дурновкусие. Честное слово, бедному Людовику XV можно было позволить умереть без проповеди из Лондона. Но нет, как упустить такой случай! Проповедник вдохновенно произносит крайне высокопарную речь о предметах самых очевидных: о смертности и хрупкости коронованных лиц, о суетности удовольствий… Карлейль невероятно раздувает величие Кромвеля. И все портит, потому что хочет превратить своего персонажа в высокоморального героя, который нравится ему самому. В результате все смешано и спутано, а портрет основного персонажа разочаровывает».
Что касается Стрейчи, ему никак нельзя предъявить подобных упреков. Его тон восхищает простотой и непринужденностью. Вот как он пишет о детстве королевы Виктории:
«Нежная, привязчивая, она любила свою дорогую Лецен, и свою дорогую Теодору, и свою дорогую мадам де Спат. И свою дорогую маму… конечно, она любила и дорогую маму; это ведь был ее долг; но при этом – она не могла бы сказать почему – счастливее всего она чувствовала себя у дяди Леопольда в замке Клермон».
Эта непринужденная гибкость письменного слога, как будто точно повторяющего все извивы и колебания мысли, свойственна лучшим английским писателям нашего времени. Стрейчи, которого тут нужно признать мэтром, возможно, унаследовал эту черту у французов – Монтеня, Стендаля с его «Дневниками», Анатоля Франса («Литературная жизнь»), Жюля Леметра («Современники»).
«Не может быть изящного стиля без образов, – говаривал Пруст, – потому что лишь метафоры погружают дух в реальность». Стрейчи не боится оттенять рассказы об исторических личностях смелыми образами, сильно воздействующими на читателя. Вот он рассказывает о трудной судьбе кардинала Ньюмена: «Ему приходилось заставлять себя собирать пожертвования, писать статьи для „Студенческой газеты“, составлять планы медицинских лабораторий. Он был вынужден долгими месяцами ездить по самым отдаленным местам Ирландии в компании чудаковатых клириков и полудиких мелкопоместных дворян. Представьте себе чистокровного скакуна, тянущего фиакр».
О встрече Ньюмена с кардиналом Мэннингом:
«Это встреча голубки и орла; виден взмах крыльев, кто-то бросается на жертву, мелькает быстрый клюв, и беспощадные когти завершают дело».
А вот о жестоком отношении мисс Найтингейл к министру Сидни Герберту[300]:
«Она им завладела, она его поучала, формировала, всячески порабощала… Он не сопротивлялся, не хотел сопротивляться. Естественные склонности вели его в том же направлении, но эта страшная личность, двигаясь гигантскими шагами, безжалостно и неумолимо тащила его – куда? Ах! Зачем он только встретил мисс Найтингейл? Если лорда Пенмюра можно сравнить с бизоном, Сидни Герберт был оленем, изящным благородным животным, что обитает в лесу; однако лес оказался опасным. Легко представить себе: большие глаза, внезапно зачарованные кем-то обладающим кошачьей грацией и силой; тишина, затем тигрица вонзает когти в дрожащую плоть… и тогда!..»
О королеве Елизавете I:
«С неподвижным упорством старая курица высиживала английскую нацию, чьи трепещущие силы под ее крыльями все больше зрели и объединялись. Она не двигалась с места, но встопорщенные перья свидетельствовали о живой мощи».
Желая превратить историю в поэтическое произведение, Стрейчи и тут, словно Пруст, стремится, почти как в музыке, возвращаться к определенным темам, напоминает о них, смешивает и детализирует, берется за них снова и снова. В конце книги он выдвигает начальную тему, как порой композитор в финале оперы или симфонии. Процитирую восхитительный конец «Королевы Виктории», видения умирающей. Королеве представляются «леса Осборна весной, изобилие примул для лорда Биконсфильда, одежда и внушительная наружность лорда Палмерстона, и лицо Алберта под зеленой лампой, и первый олень, убитый Албертом в Балморале, и Алберт в своей синей с серебряным униформе, и барон, входящий в комнату, и лорд Мельбурн, прибывающий в Виндзор, а в это время на вязах гомонят вороны; и, на рассвете, архиепископ Кентерберийский на коленях перед ней; и крики индюка покойного короля; и мягкий голос дяди Леопольда, когда она еще жила в Клермоне, и Лецен с глобусом в руках, и перья со шляпы матери, опускающиеся ей на лицо, и старые часы отца в черепаховой коробке, и желтый ковер, и симпатичный, с узорами, летучий кисейный рукав, и газон Кенсингтона».
Считать ли это историей? Существует ли документ, спросил бы какой-нибудь Фюзель де Куланж, позволяющий узнать, что происходило в уме агонизирующей королевы Виктории? Ответить на это нечего. Допустим, что это не относится к истории, зато трогательно и прочувствованно.
Наконец мы подходим к проблеме точки зрения. «У каждого историка, – говорит Стрейчи, – должна быть своя точка зрения». У Стрейчи она есть. Он только внешне кажется безразличным. Он испытывает и яростную ненависть, и всепоглощающую любовь, но особенно ненависть. Пряча ненависть под легкой сетью насмешек, он лишь увеличивает ее наступательную силу. Стрейчи цитирует знаменитое выражение: «Я ничего не навязываю, я ничего не предлагаю, я излагаю». Но это, мягко скажем, не вполне соответствует истине. Он предлагает с помощью выбора того, о чем пишет; он навязывает с помощью выбора того, о чем умалчивает. «Выбирайте сами», – говорит нам фокусник, протягивая колоду карт, но до этого он старательно разложил их нужным образом, так что наш выбор предопределен.
Какова точка зрения Стрейчи? Ее оригинальность в том, что он привил к викторианской Англии идеи и тон француза XIX века. Историк Жак Эргон[301] (его перевод на французский «Знаменитых викторианцев» – шедевр вкуса и верности оригиналу) цитирует очень важный текст, объясняющий, почему Стрейчи сыграл для многих молодых англичан роль своего рода духовника:
«В настоящее время мы еще раз возвращаемся к латинским корням нашей культуры, мы отрываемся от германского влияния, которым были одержимы наши деды, и предпочитаем то, что быстро, то, что хорошо устроено, и то, что в области морали не вполне корректно».
Другими словами, Стрейчи представлял собой в Англии противоположность Карлейлю и Гладстону и, таким образом, стал больше чем биографом. Он отучил целое поколение от выспренности – и стиля, и сердца. Почти так же, как красноречие, он ненавидел мистицизм:
«Помимо общей нелепости, есть и более серьезное возражение против мистицизма Блейка и мистицизма в целом: ему не хватает человечности. Вера мистика обрушивается на рядового человека с ужасной и, можно сказать, жестокой силой; жертвы, которые она требует от нас, слишком велики… Хочется воскликнуть: что выигрывает человек, если он выигрывает свою душу, но теряет целый мир?»
Стрейчи настолько чувствует себя человеком XVIII столетия, что самого Стендаля упрекает за тягу к романтике, которая у французов периода Империи столь причудливо смешивается со вкусом к логической точности. «Это свойство, к которому англичанам особенно трудно испытывать симпатию. Они пребывают абсолютно равнодушными там, где их соседи впадают в экстаз. Им просто противна благородная риторика французской классической драмы. Вот месье Баррес[302] превозносит чувство чести у Бейля, это главный показатель его величия. Жителям другого берега Ла-Манша, наверно, хочется прошептать: „Чувство чести – это прекрасно, но как бы нам хотелось добавить к нему толику чувства юмора!“». Далее Стрейчи выговаривает своему любимому автору: «Из одной-двух коротких фраз Лабрюйера мы узнаем о подлинной сути любви больше, чем из трехсот страниц Стендаля».
Стрейчи – француз XVIII века, однако в чисто английской манере. Его пытались сравнивать с Вольтером, но это так приблизительно! Насмешки Стрейчи не столь ядовиты, ведь у Вольтера – остроумие, у Стрейчи – юмор. Англичан, народ пуритан робких и страстных, юмор устраивает больше, потому что он не столь явно выражен. С какой стати сердиться, если к вам не проявляют враждебности? С какой стати обижаться на имитацию? Особенно на какую-нибудь цитату.
Часто бывает, что, желая кого-то морально уничтожить, Стрейчи ограничивается цитированием. Так, от него мы узнаем, что кардинал Мэннинг в дневнике обязывается во время поста не есть кексов, но при этом записывает на полях: «только сухое печенье». Вольтер снабдил бы такие слова ироническим комментарием. Для Стрейчи сама цитата уже отравлена, ее достаточно, чтобы показать слабость веры, которая торгуется по поводу жертвы. Стрейчи неподражаем, когда с серьезным видом высказывает какое-нибудь абсурдное предложение или заявляет нечто вроде: «Арнольд верил в терпимость, но до определенной степени, то есть он терпел мнения тех, с кем был согласен». Или: «Мэннинг никогда не забывал посмотреть перед собой, прежде чем прыгнуть, и не прыгал с меньшим рвением, если случайно узнавал, что на полу расстелен мягкий матрас».
Английский юмор часто пропитан сентиментальностью. К вере какого-нибудь Ньюмена Стрейчи испытывал уважение и даже, можно сказать, нежность. Слегка насмешливую, нежность неверующего, но порой трогательную. Он безжалостен к Мэннингу, потому что у того требования веры слишком часто совпадали с требованиями карьеры. Он жесток по отношению к сеньору Тальботу, итальянскому прелату, не отделявшему интересы церкви от личных дрязг; наконец, он сурово обходится с Гладстоном, не всегда умевшим сдерживать свою ненависть. Но он любит глубоко искреннего Гордона.
Итак, француз по стилю и вольтерьянец по некоторым предубеждениям, Стрейчи в глубине существа остается абсолютным англичанином. Один из мэтров Кембриджа назвал самым важным событием в истории английских биографий то, что Стрейчи оказался очарован, покорен королевой Викторией. Но покорить его было нетрудно. Ведь Стрейчи потомок большой семьи вигов. Он с симпатией описывает этих персонажей – солидных, молчаливых и как будто непроницаемых для каких бы то ни было восторгов. Именно они, благодаря своему здравому смыслу, обеспечивают Англии нормальное существование и спасают ее от вредных отклонений. Хартингтон в знаменитом очерке описан с юмором, но и с уважением. Говоря о королеве Елизавете I, личности мрачной и амбивалентной, Стрейчи восхищается ее умением сопротивляться и отказывать, что так свойственно английскому характеру. Писатель снисходителен к англиканской церкви, потому что «ее отличают признаки человеческого несовершенства». Критически описав какого-нибудь знаменитого викторианца, он почти всегда его реабилитирует. Осмелюсь ли сказать? Он сам во многом и был знаменитым викторианцем.