Итак, что нам известно о Стрейчи? Прекрасно пишущий историк, стремящийся преподнести историю в облачении всех прелестей стиля и поэтической композиции. Но прежде всего – что такое история? У Стрейчи нет никаких сомнений: он считает, что искусство. Но многие историки не согласны. Для них история – наука и ничем другим быть не может.

Во Франции этот спор оживил Поль Валери. «История, – пишет Валери, – самый опасный продукт из всех, что произвела химия интеллекта. Свойства истории хорошо известны. Она вызывает мечты, она опьяняет народы, вызывает у них ложные воспоминания, преувеличивает их реакции, не дает затянуться старым ранам, мешает спокойно отдыхать, доводит до мании величия или мании преследования, делает целые нации желчными, нестерпимыми и суетными».

«История указывает народам, как им себя вести, но на каком основании? Узнать это абсолютно невозможно. Историки Французской революции соглашаются друг с другом точно так же, как Дантон соглашался с Робеспьером, правда без таких тяжелых последствий, потому что историки, к счастью, не располагают гильотиной».

Разумеется, существуют исторические факты, достоверность которых признается всеми историками. Карла Великого короновали в 800 году, а битва при Мариньяно состоялась 15 сентября 1515 года. В нашем распоряжении имеются тексты договоров, приказов, отчетов национальных собраний. Да, но историк может выбирать между событиями и документами и тем самым рассказывать о прошлом в соответствии со своими убеждениями и предрассудками. Историей можно оправдать все, что угодно. Она не учит ничему, потому что содержит все и дает примеры всего. По мнению Валери, говорить об «уроках» истории просто смешно. Из истории можно извлечь любые политические, моральные и философские выводы.

Подобно Полю Валери, Литтон Стрейчи решительно возражал против истории как науки:

«Тот факт, что вопрос, принадлежит ли история искусству, не только ставился, но и серьезно обсуждался, несомненно, одно из удивительных проявлений человеческого безумия. Чем иным она может быть? Ясно, что история – не собрание фактов, а рассказ о них. Факты прошлого, если их просто соединить, дают компиляцию. Безусловно, компиляция может быть полезна, но это не история – точно так же, как собранные вместе яйца, масло, салат и петрушка – еще не омлет».

И в другом месте:

«Какие качества необходимы историку? Несомненно, умение глубоко вникать в факты, умение их излагать и собственная точка зрения. Два последних связаны. Но нельзя сказать, что они неразделимы. Например, профессор Гардинер[293] умел вникать в факты и излагать, но у него не было своей точки зрения. В результате его книга о самом интересном периоде истории Англии напоминает огромную кучу опилок. Но не забудем, что собственная точка зрения вовсе не означает симпатии. Можно сказать, что скорее наоборот. Во всяком случае, весьма любопытно отметить, что многие историки были на ножах со своей темой. Образованный вольнодумец Гиббон потратил двадцать лет жизни на описание варваров и предрассудков. Мишле был романтиком и республиканцем, но его „История средневековой Франции“ и „История Французской революции“ куда ниже по уровню великолепного описания веков классицизма и абсолютизма».

Большинство историков не согласились бы и с мнением Валери, и с аналогичной позицией Стрейчи. Фюстель де Куланж[294], например, заявлял, что предвзятое отношение к документам лишает их изучение всякого смысла. Эрудитов прошлых веков он упрекал в том, что те искали в исторических текстах доказательства правомерности монархии, а Монтескье – в поисках доказательства необходимости свободы.

«Сторонники парламентского строя искренне верили, что в наших старинных документах содержится описание Национального собрания и вообще почти всей практики парламентаризма. Другие хотели найти сведения о происхождении современного суда присяжных. Французские эрудиты привносят в историю свой партийный дух; немцы – любовь к германской нации. И те и другие искажают истину. Обладатель предвзятого мнения плохо читает текст; он ищет в нем то, что подтверждает его убеждения, и отказывается видеть то, что их опровергает. Он якобы смотрит документы, но воспринимает лишь отображение собственных идей».

Далее Фюстель де Куланж словно бы заранее возражает Стрейчи:

«Многие думают, что для писателя уместно и полезно иметь предпочтения, основополагающие идеи и концепции. Это будто бы придает его творчеству больше жизненности и обаяния, словно соль, улучшающая вкус пресных фактов. Считать так – значит обманываться относительно самой сути истории. История – не искусство, а чистая наука. Возможно, что от этой научной истории исходит некая философия, но нужно, чтобы она исходила естественным путем, сама по себе, почти независимо от воли историка».

На это Стрейчи ответил бы (да, по существу, и отвечал, так как я ему показал эту цитату) примерно так:

а) Можно изучить огромное количество документов, но невозможно изучить их все, особенно если речь идет об отдаленном прошлом; при самом ответственном отношении к делу истина может ускользнуть от историка. Тем более что самое важное не всегда отражено в документах. Случаются переговоры, не оставляющие никаких следов и тем не менее совершающие переворот в истории.

б) Документы столь многочисленны и к тому же столь противоречивы, что историку волей-неволей приходится делать выбор, а выбор несовместим с объективностью, которую требовал Фюстель де Куланж.

в) Нельзя называть историю наукой, потому что наука отвечает определенным критериям. Занимающиеся наукой могут ставить опыты, проверять результаты и делать это сколько угодно раз. К истории это неприменимо. Историк, пусть самый сознательный и честный, не может считаться ученым в той же степени, как физик или астроном.

Противники этой точки зрения могут возразить, что с историей Нового времени дело обстоит иначе. Задокументировано почти все; если кому-то и случается ошибиться, обращаясь к документам, это все-таки менее серьезно, чем вообще их игнорировать. А если кто-то использует документы выборочно, он в любом случае должен применять традиционные методы историков.

Если мне будет позволено вмешаться в этот спор, я скажу, что не понимаю, почему, если истина установлена (в той слабой степени, в какой мы способны ее познать), самая основательная критика и самый серьезный метод мешают попыткам сделать из истории произведение искусства.