Достоинства, которые Конрад особенно ценил, присущи скорее морякам, чем тем, кого он пренебрежительно называл «береговой командой». Вот как объясняет он превосходство моряков: «На берегу люди все делают плохо. Слишком безопасно и практически никакой ответственности. Они ведь знают: что бы они ни делали, на их городок не обрушатся потоки воды и они не потонут вместе с женами и детьми». Только в море командир на самом деле командир, первый после Бога, и его не удерживают никакие швартовы, социальные или эмоциональные. Он избавлен от ложных руководителей, которые выдвинулись благодаря красноречию или интригам на суше, но во время тайфуна не продержатся и пяти минут.
Любой человек, испытывающий реальную опасность, хочет иметь рядом настоящего уважаемого начальника. Джакс, готовый в какой-то миг отступить перед бурей, испытывает неимоверное облегчение, услышав в темноте голос Маквира.
«– Не теряйтесь, ни от чего не теряйтесь. И лицом к ветру! Пусть говорят что хотят… Стоять лицом к ветру! Всегда стоять лицом к ветру. Только так вы справитесь. Вы новичок… Стойте лицом к ветру! Больше ничего не надо. Ну, еще хладнокровие…
– Да, капитан, – ответил Джакс.
Сердце у него отчаянно билось, но он почувствовал, что доверяет, без всякой причины. Словно теплое дыхание, пришедшее откуда-то со стороны, согрело и родило ощущение, что теперь он готов выполнить любую задачу. Джаксу послышался отдаленный шепот тьмы. Он заметил это, но без всякого волнения – благодаря новой вере в себя. Так человек в надежной кольчуге смотрит на острие направленного на него копья».
Мировоззрение любого человека действия, например Киплинга, к которому Конрад достаточно близок, – это философия аристократа. Не то чтобы Конрад, будучи командиром, не любил простого матроса, умеющего действовать и повиноваться. Но, подобно Киплингу, он терпеть не может тех, кто вечно чего-то требует, протестует, постоянно заботится о своих правах и никогда не думает об обязанностях. Подобный тип выведен в образе Донкина в романе «Негр с „Нарцисса“».
«Все знали: он не умеет ни управляться с рулем, ни сплести вместе два конца веревки; в темные ночи он отлынивает от работы; забравшись на реи, отчаянно цепляется за них руками и ногами, осыпая ругательствами ветер, дождь, мрак. Человек, проклинающий море, пока другие тяжело трудятся, выходящий на работу последним и уходящий с нее первым, не способный выполнять три четверти своих обязанностей и не желающий делать остальное. Избалованное дитя филантропов и моряков с пресноводных судов, во всем подобных ему; симпатичный и достойный похвалы тип, ревниво следящий за соблюдением всех своих прав, но ничего не желающий знать о выносливости, смелости, взаимовыручке, молчаливом доверии, связывающем членов экипажа. Мошенник, отпрыск предместий самого низкого пошиба, полный презрения и ненависти к тяжкому морскому труду».
У Конрада нет и в помине демагогической сентиментальности; естественно, его невозможно упрекнуть в том, что он пытается этим соблазнить читателей. «В эпоху, когда внимание может привлечь лишь то, что носит революционный характер, в моих сочинениях ничего революционного нет. Революционный дух очень удобен тем, что освобождает человека от любых сомнений. Я не могу принять его абсолютный и жестокий оптимизм, таящий в себе угрозу фанатизма и нетерпимости». Конрад не верит, что демократия может спасти от войны, скорее наоборот.
«Эпоха войн, которые республиканцы прошлого столь красноречиво разоблачали как кровавое преступление, вызванное династическими амбициями, далеко не кончена. Войны грядущего будут другими, хоть и столь же частыми, но более жестокими. Мы увидим дикое упорство, свойственное любой борьбе за выживание. Мы еще пожалеем о времени династических амбиций, чья нелепость сглаживалась благоразумием и даже стыдом, страхом перед личной ответственностью и уважением определенных форм обычных приличий. И хотя над европейскими монархами посмеивались, когда те в переписке называли друг друга „братьями“, это родство было, по крайней мере, так же эффективно, как любая форма братства между соперничающими народами Европейского континента. Братство, как все утверждают, проистекает из демократии. В церемонном братстве монархов реально существующая кровная связь, хоть и мало чего стоила, оказывалась сильнее жажды славы или грабежа. Существовала и опасность ожесточить народ, а также уважение божественного права другого. А глава демократического государства не может ни призвать на помощь предков, ни иметь прямого наследника. Поэтому бессмысленно называть „братом“ руководителя другого демократического государства, так же лишенного предков и наследника, как ты сам».
К слабому полу Конрад относится так же пессимистически, как и к народу. Моряка объединяет с рыцарем то, что оба проводят бо́льшую часть жизни вдали от дома. Моряк издалека идеализирует женщину, его представление о любви – романтическое и рыцарское. Поэтому реально существующая женщина разочаровывает его куда больнее, чем, например, классических моралистов вроде Бернарда Шоу или Мольера. Героев Конрада, как и персонажей Киплинга, женщины нередко пугают. Так, классик спокойно напишет: «У женщин нет никаких моральных устоев; их убеждения зависят от тех, кого они любят». Тогда как моряка-романтика удивляет, что женщины лишены достоинств, свойственных мужчинам. Но в конце концов, он понимает и женщин:
«Знаете, честь, это прекрасное наследие Средних веков, – у женщин ее никогда не было. И поскольку можно сказать, в принципе, что женщины всегда получают что хотят, приходится предположить, что честь им и не нужна. Нет у них и никакой осмотрительности, разумной осмотрительности, которой славимся мы… Их тайный девиз – чувства любой ценой. Одних добродетелей им мало, им нужны еще и злодеяния. А почему? Потому что в этой полноте – власть, опять же главное для них».