Да, трагическое видение мира. Но назвать Конрада пессимистом и фаталистом было бы неверно. Суть дела сложнее. Конрад – пессимист в отношении результатов любой деятельности; по его мнению, самый выдающийся человек не может гарантировать ни успеха, ни спасения. Но он оптимист, когда речь идет о человеческих качествах, выкованных этой самой деятельностью. Люди часто ведут безнадежную борьбу: на глазах капитанов тонут их любимые корабли; джунгли поглощают лучших; толпа прогоняет вождей. Победа никогда не бывает полной, да и стоит ли она затраченных усилий? Сокровище «Ностромо», спасенное ценой многих жертв, приносит одно зло; абсолютно незачем было добывать это серебро. Но во время бессмысленной борьбы проявляются черты, которые сами по себе прекрасны: преданность командиру, соратникам, верность, чувство чести. Кажется, что, по мнению Конрада, единственное сокровище – человек.

«Читателям известно мое глубокое убеждение: наш преходящий мир держится на нескольких очень простых принципах, настолько простых, что они, должно быть, так же стары, как холмы вокруг нас. И один из них – принцип верности».

Предметный мир, мир ураганов и толп, непостоянен; мир людей может быть устойчивым благодаря верности, то есть клятве, которую человек дает сам себе, – не оставлять тех, с кем себя добровольно связал. Человек чести тот, кто, единожды дав слово, будет верен ему до смерти.

«Я дал слово дону Карлосу, – говорит один из персонажей „Ностромо“, – что не позволю этим бандитам захватить рудник».

Капитан Маквир даже не может себе представить, что во время бури моряк думает о собственном спасении. Ощущение изначальное, как холмы, присутствующее в истории всех древних народов, – ощущение, без которого человеческое общество не могло бы существовать. Как жить, как бороться, если сосед в строю может предать?

Принести жертву во имя чести легко, если ты среди своих, среди тех, кто испытывает те же чувства, что и ты. В качестве эпиграфа к «Лорду Джиму» Конрад выбрал мысль Новалиса: «Мое убеждение становится непоколебимым, когда его разделяет еще и другая душа». Под давлением опасности Джим не устоял, ведь окружавшие его грубые, низкие люди не обладали чувством чести.

«– Человек рождается трусом. Как с этим жить, черт побери! А иначе было бы слишком легко. Но привычка… привычка, да и необходимость, другие на вас смотрят… ну и приходится! И потом, эти другие, они не лучше нас, но владеют же собой.

Он замолчал.

Я выступил в защиту Джима: „Заметьте, именно в ту минуту у молодого человека не было никакого стимула“.

Он примирительно поднял брови. „Да я не говорю, не говорю… Этот молодой человек, может быть, сам по себе очень хорош… очень хорош“, – повторил он, тяжело дыша.

– Я рад, что вы так снисходительны, – ответил я. – Джим сам очень надеялся, что в этой печальной истории…

Я замолчал, услышав под столом шарканье ног. Лейтенант поднял тяжелые веки, да, именно поднял, никакое иное слово не могло бы передать твердую решимость, заключенную в движении, в котором весь он выразился целиком. Я увидел вокруг глубокой тени зрачков два серых круга, узких, как тонкие стальные кольца. Пронзительный взгляд этого массивного человека создавал впечатление подлинной мощи, словно лезвие бритвы на секире.

– Прошу прощения, – четко произнес он, подняв правую руку и наклоняясь вперед. – Позвольте… Я всегда считал и считаю, что смелость не появляется ни с того ни с сего. Но незачем из-за этого переживать. Еще одна истина не испортит жизнь… Но честь, месье, честь… Честь – вот что реально. И чего стоит жизнь, когда… – Он вскочил с грузной пылкостью, словно испуганный бык с травы. – Когда чести нет, вот тогда… ах нет, я вам ничего не скажу, месье, потому что ничего об этом не знаю».

Только оказавшись среди людей своего уровня, Джим понимает, что потерял лицо. И теперь цель жизни Джима – вновь обрести его.

Джозеф Конрад выбрал Англию именно потому, что надеялся найти здесь среду, благоприятную для культивирования чувств чести и верности.

«Я знал этот тип людей; он был одним из наших. Из тех, кто неладно скроен, да крепко сшит. Такой же, как вся эта порода мужчин и женщин, – в них нет ни тонкости, ни приятности, но вся их жизнь держится на честной вере и инстинкте храбрости. Я не говорю о храбрости в военном деле, или в гражданской жизни, или где-то еще. Я говорю об этой склонности смотреть искушениям в лицо… способности к сопротивлению – если хотите, не такой уж привлекательной с виду, но бесценной, об этой естественной благословенной твердости перед ужасами мира внешнего и внутреннего, перед силами природы и гнилыми соблазнами, исходящими от ближних. И еще эта порода людей свято верит в могущество фактов, в силу примеров и в опасность воображения. К черту воображение! Этот бродяга, этот праздношатающийся стучится в тайную дверь вашего духа, всякий раз отнимает частицу вашей сущности и уносит по крошкам веру в самые простые истины, которых непременно нужно держаться, если вы хотите жить честно и умереть легко».

В то, что жизнь можно выстроить рассудочно, Конрад нисколько не верит. Его любимый герой – капитан Маквир, человек молчаливый, полный спокойной уверенности в себе, наделенный слабым воображением. Капитан Маквир – не вся Англия, но он чудесным образом напоминает тех, кого еще в прошлом веке сделали образцом для англичан. Маквир отказывается думать о будущем – как Джозеф Чемберлен. Барометр падает… Ладно, падает… Это факт… Когда объявятся другие факты, их примут во внимание и будут действовать соответственно. А пытаться предвидеть будущее, следовать каким-то теориям и стараться обойти ураган – это для капитана Маквира чистое безумие. «Лицом к ветру, господа, и никаких рассуждений». Бурное выражение чувств так же неприемлемо для Маквира, как для киплинговских школьников. Когда второй помощник возмущается тем, что по требованию судовладельцев им приходится плавать под сиамским флагом, Маквир искренне не понимает его отвращения.

«Когда новый флаг первый раз поднялся над „Нань-Шанем“, Джакс (второй помощник) долго мрачно смотрел на него. Какое-то время он пытался совладать с собой, потом не выдержал:

– Но это же нелепо – ходить под таким флагом! Как по-вашему, капитан?

– А что такого с этим флагом? – спросил капитан. – По-моему, нормальный. – И он пошел в конец мостика, чтобы рассмотреть получше.

– А по-моему, нелепый! – крикнул возмущенный Джакс, убегая с мостика.

Капитан Маквир был поражен такой реакцией. Вскоре он спокойно отправился посмотреть „Международный свод сигналов“ и открыл его на странице, где яркими пятнами были представлены флаги всех стран. Ведя пальцем по рядам, он добрался до Сиама и стал внимательно рассматривать красный фон и белого слона. Рисунок был очень простой, но, чтобы убедиться окончательно, Маквир взял с собой книгу на мостик: хотел сравнить рисунок с флагом на мачте. Когда Джакс, едва сдерживая гнев, вновь появился на мостике, капитан сказал ему:

– С этим флагом все в порядке!

– Все в порядке? – пробормотал Джакс, бросаясь на колени перед ящиком, из которого он яростно вытащил запасной лотлинь.

– Да, я посмотрел в книге. В два раза больше в длину, чем в ширину, а точно посредине слон. Уж наверно, на берегу они в состоянии сшить местный флаг. Само собой. Так что вы ошиблись, Джакс.

– Ладно, капитан, – начал Джакс, решительно вскакивая, – что тут скажешь… – Дрожащими руками он нервно разматывал бухту троса.

– Ничего, ничего, Джакс, – примирительно сказал капитан. Он тяжело уселся на складной брезентовый стульчик, который особенно любил. – Теперь вам только нужно следить, чтобы слона не вешали вниз головой, пока не привыкнут».

А полковник Брамбл, когда ему говорили о серьезной опасности или другой отвлеченной трудности, странным образом интересовался какой-то цифрой или деталью одежды.

Принимать явления жизни такими, какими приносит их каждый день, и стараться использовать как можно лучше – вот самый простой и благородный образ долга. «Закон жизни – работа. Праздно лежащий железный предмет ржавеет, стоячая вода в пруду зацветает и гниет, так и человеческий дух, лишенный действия, мертвеет, теряет силу и перестает побуждать нас оставить свой след на земле».

Но в действии человеческая судьба, ничтожная по сравнению с величием Вселенной, обретает собственное благородство.

«Зрелище человеческих проявлений заслуживает восхищения и жалости. Эти проявления также достойны уважения, и тот, кто неравнодушен, вздохнет над ними, но без стона, улыбнется, но без насмешки. Смирение, не безразличное, а спокойное, с открытыми глазами, – единственное из наших чувств, где невозможно сфальшивить. Не то чтобы я считал смирение последним словом мудрости, но мудрость – это хотеть того, чего хотят боги».