Настоящее имя Джозефа Конрада – Юзеф Конрад Коженёвский. Он родился в 1857 году в Польше[281], входившей тогда в состав Российской империи. Его отец был польским патриотом, всю жизнь бунтовавшим против российского владычества. За участие в восстании в 1863 году его сослали на север России. Существует фотография маленького Конрада, на обороте которой написано: «Дорогой бабушке, которая помогла мне передать в тюрьму пироги для моего бедного отца – поляка, католика и благородного человека. 6 июля 1863».
Мать Конрада, очаровательная женщина слабого здоровья, последовала за мужем в изгнание, взяв с собой пятилетнего сына. До сих пор он рос, как другие дети в богатых поместьях, столь хорошо знакомых нам по романам Толстого и Тургенева. Прощаясь с мальчиком, на крыльцо вышли старшая экономка, кормилица и учительница французского. При прощании, обливаясь слезами, та кричала ему: «Миленький, не забывай французский!»
Позже Конрада раздражало, что критики, вначале безоговорочно признавшие его английским писателем, узнав о польском происхождении, пытались объяснить его талант славянским темпераментом. «То, что критики именуют славянской душой, абсолютно чуждо польскому характеру, – писал он. – В Польше сложилась традиция свободного правительства, рыцарская концепция морали и почти чрезмерное уважение прав личности. Польский дух, совершенно западный, сформировался под влиянием Италии и Франции… А еще один из критиков воображает, будто некоторые особенности моих книг объясняются тем, что я-де сын революционера. Но я не понимаю, как можно применять эпитет „революционный“ к Польскому восстанию. Это восстание было патриотическим протестом против иностранного господства».
На самом деле отец Конрада придерживался консервативных взглядов. Человек высокообразованный, переводчик Гюго, он и сам был писателем. После смерти жены (больная туберкулезом, она не перенесла изгнания и перемены климата) он вплотную занялся воспитанием сына. «Моя жизнь целиком посвящена малышу Конраду; я преподаю ему то, что знаю сам, но, к сожалению, знаю я немного. Я защищаю его от окружающей атмосферы, и он растет словно в монашеской келье. Мы дрожим от холода, умираем от голода – такова наша жизнь». Для изгнанников единственным способом отвлечься было чтение. Конрад еще мальчишкой прочел романы Гюго в переводах отца, а также Вальтера Скотта, Фенимора Купера, Диккенса, который на всю жизнь остался его любимым писателем. Но здоровье мальчика настолько ухудшилось, что ему потребовалась перемена климата, и отец отправил его к дяде. «Конрад, – писал отец, – у дяди в деревне, и мы оба несчастны. Ребенок настолько наивен, что расстраивается из-за моего одиночества и скучает по прежней жизни, в которой единственным развлечением были моя мрачная физиономия и мои уроки». Тон одновременно нежный и горький, так что нетрудно представить, каким было детство маленького Конрада. Окруженный русскими, которых тот держал за врагов, единственным другом имея больного отца, он обречен был стать пессимистом. Но в то же время отец подавал ему пример благородства. После смерти старшего Коженёвского муниципальный совет Кракова устроил ему, как национальному герою, торжественные похороны, а позже присвоил его сыну звание почетного гражданина.
Удивительное дело: этот молодой человек, выросший в Центральной Европе, вдали от воды, вдруг захотел стать моряком. Но как им стать? Казалось, что лучше всего отправиться во Францию: юный Коженёвский знал язык, да к тому же Польшу с Францией связывала давняя традиция дружбы. В семнадцать лет он прибывает в Марсель. Его сводят с неким славным парнем, а тот уже знакомит юношу с моряками, лоцманами и вообще со странным миром тех, кто имеет отношение ко флоту. Вот Конрад в лодке одного из новых друзей, он впервые держит руль, а направляются они ночью к замку Иф. Он вспоминает «Графа Монте-Кристо», которого когда-то читал в ссылке вместе с отцом. «Держись лунной дорожки», – говорит ему хозяин лодки, усаживаясь на сложенные паруса и вытаскивая трубку. Именно этой ночью и родился писатель Конрад.
Первое судно, на котором Коженёвский ходил в Средиземное море, даже трудно назвать судном; оно протекало со всех сторон, как дырявая корзинка. Конрад и сам не понимал, какого черта ввязался в эту историю. Чего он ждал от моря? Ничего, даже не приключений – разве что возможности познать самого себя. В Лионском заливе он познакомился с будущими персонажами своих первых книг, в частности со знаменитым Домиником, «Корсиканским Одиссеем», говорившим по-французски, по-итальянски и по-каталонски. Вместе с ним Конрад принял участие в заговоре карлистов[282], что потом описал в «Золотой стреле». Он рассказывал о своих приключениях в письмах польскому дяде, а тот осуждал племянника: «Ты хотел стать моряком, вот и терпи последствия собственного решения. Ты утратил мое доверие; постарайся его вернуть».
Конраду исполнился двадцать один год, когда он впервые оказался в Англии. У него там не было ни одного знакомого; языка он тоже не знал. Его первые наставники в английском – североморские рыбаки. «Эта моряцкая школа – какая дикая и бурная жизнь». Но Конрад тут же проникается симпатией к Англии – благодаря так называемой рыцарской стороне местного характера. Конрад всегда отрицал даже саму идею, что мог бы столь же успешно писать на другом языке. «Дело в том, что способность писать по-английски для меня так же естественна, как любая другая врожденная склонность. Меня не покидает странное и глубокое ощущение, что она составляет неотъемлемую часть моего существа. Я никогда не думал, что выбираю английский и принимаю его. Мысль о выборе даже не приходила мне в голову. Что касается принятия, да, конечно, оно было, но это меня принял гений языка; после детского лепета вначале он завладел мной, да так, что даже его идиомы – я убежден! – прямо повлияли на мой темперамент и сформировали характер, в ту пору еще достаточно гибкий».
Конрад энергично готовится служить в торговом флоте, получает гражданство и, успешно сдав устный экзамен на чужом языке, получает звание капитана. С тех пор в течение двадцати лет его жизнь проходит на океанах. Он профессиональный моряк, он познал спокойствие морей. «Моряк, – пишет он, – находит в своей работе ощущение полной безопасности. Жизнь на море, хоть и требует больших усилий, имеет перед жизнью на земле то преимущество, что ее требования просты, хотя их невозможно избежать». По сохранившимся документам можно судить, что Конрад был выдающимся офицером торгового флота. Гораздо больше, чем литературной славой, он законно гордился тем, что профессионалы ценили его как моряка. «Я выбрал жизнь моряка из любопытства и любви к профессии. И честно прожил ее, сдав все необходимые экзамены и заслужив одобрение командиров, которые засвидетельствовали (и, уж конечно, не по снисходительности), что я был хорошим моряком и достойным доверия капитаном дальнего плавания… Я думаю, что даже в тяжелых обстоятельствах всегда оставался верен традициям избранной профессии».
Сначала он стал первым помощником капитана, то есть вторым лицом на корабле, потом капитаном и во время долгих плаваний в южных морях познакомился с удивительным миром моряков, маклеров, торговцев, авантюристов, раджей, голландцев, китайцев, малайцев – миром, который впоследствии опишет в своих книгах. «Негр с „Нарцисса“», один из его лучших романов, – подлинная история путешествия, которое Конрад совершил на «Нарциссе» в 1884 году. «Каприз Олмейера» повествует о человеке, которого он также увидел во время плавания. Олмейер был голландцем-метисом, о его приключениях рассказывали все моряки от Сингапура до Донголы. Капитан и местные князья смеялись, произнося его имя. Первый раз Конрад заметил его с капитанского мостика. Среди бамбуковых зарослей и пальм выделялась странная фигура, корпулентный мужчина в кретоновой пижаме, расцвеченной огромными желтыми лепестками… Конраду рассказали историю неудачника, жалостную и романтическую; он заинтересовался и, возможно, впервые испытал желание изложить все это на бумаге. «Если бы я не узнал Олмейера так хорошо, вероятно, я не опубликовал бы ни строчки». Представим себе автора, пишущего главы первого романа на борту парохода водоизмещением в две тысячи тонн, пришвартованного в Руанском порту. Конраду чудится склонившаяся над ним тень Флобера, а в это время любопытствующие корабельные товарищи открывают дверь каюты и спрашивают: «И что это вы все время корябаете?»
Конрад не отвечает; впрочем, он пишет только в свободные минуты, так что «Каприз Олмейера», начатый в 1887 году, был закончен и вышел в свет только в 1894-м. Джону Голсуорси, в то время молодому и неизвестному (в 1893 году он плавал на паруснике, где Конрад служил первым помощником), автор даже не говорил о рукописи. Голсуорси вспоминал о Конраде: «Под обжигающим солнцем он выглядел сильно загорелым. На выдубленной коже выделялись острая каштановая бородка, почти черные волосы, темно-карие глаза, веки в морщинах». В команде его любили, с молодыми офицерами он обращался по-дружески, к пожилому, с бакенбардами капитану относился с уважением. А разговаривал о жизни, не о книгах.
На самом деле капитан Коженёвский переживал тогда внутренний кризис, который описал в «Теневой черте». «Ты движешься вперед, но время тоже движется, и ты замечаешь некую теневую черту – тебе становится ясно, что земли ранней юности должны остаться позади. Это время отвращения, тоски, неудовлетворенности, время, когда молодые способны поступить крайне неразумно – внезапно жениться или бросить хорошую работу». И вот однажды Конрад без всякой причины ушел со своего корабля. Словно, как говорил он сам, ему было некое видение. Или еще – словно птица, которая неожиданно снимается с ветки и улетает неведомо куда. Мальчиком, в девять лет, рассматривая карту Африки, он указал пальцем на белое пятно – terra incognita – и сказал: «Когда вырасту, поеду туда». Он побывал там – и потерял здоровье. Из Африки Конрад вернулся другим человеком. Подагрик, наполовину инвалид, он был уже не способен вести жизнь моряка. Болезнь часто оказывается жестокой и всесильной колдуньей, решающей судьбу писателей. Капитана Коженёвского она убила.
В 1894 году, в тридцать семь лет, он отсылает рукопись «Каприза Олмейера» издателю. Через три месяца узнает, что рукопись принята. Конраду повезло: его книга попала к Эдварду Гарнетту[283], одному из лучших в Англии критиков и ценителей литературы, щедро помогавшему талантливым молодым писателям. «Каприз Олмейера» произвел на Гарнетта такое впечатление, что он захотел познакомиться с автором, всячески его ободрил и дал ему полезные советы. Позже Конрад написал второй роман, «Изгнанник». Третий роман – «Негр с „Нарцисса“» – принес ему известность.
После этого Конрад становится профессиональным писателем, но работать ему приходится в трудных условиях. Он женится, живет в бедности, денег постоянно не хватает. В первые годы писать его заставляет острая необходимость. В 1909 году в письме к Голсуорси он замечает: «Извините за неподобающий тон, но я только что получил от издателя счета и увидел, что все мои бессмертные опусы (числом тринадцать) принесли мне в прошлом году меньше пяти ливров. Что, естественно, остужает радость жизни, которая должна гореть в сердце автора и, как неутомимый мотор, придавать его перу скорость тридцать страниц в час».
К тому же он борется с иностранным языком и работает крайне медленно. Кроме того, страдает от ревматизма, иногда чувствует себя очень плохо, но все равно садится за письменный стол. Как раньше он был образцовым моряком, так и сейчас хочет быть образцовым литературным тружеником.
«За последние 23 месяца я написал 618 000 слов, из них 130 000 – для романа. По двенадцать часов в день я просиживаю за столом, по шесть сплю, остальное время терзаюсь, чувствуя, как старею, глядя на тех, кого люблю. За два года я не видел ни одной картины, не слышал ни единой музыкальной ноты, ни минуты не радовался спокойному человеческому общению. Шестнадцать месяцев на длинный роман, почти законченный, плюс 57 000 слов для другого текста не так уж плохо! Понимаете, дорогой Джек, когда я работаю, мне кажется, что я ни к чему не способен, что исчерпал и мысли, и волю, но, может быть, эти дни без единой строчки, без единого слова, эти жестокие дни агонии тоже составляют часть моего метода работы?»
Журналист и критик Десмонд Маккарти, который в то время встречался с Конрадом, описывает его так: черные брови, орлиный нос, высоко поднятые плечи. Удивительное спокойствие в голосе и жестах, вежливость, пожалуй слегка неестественная. Конрад поражал гостя-англичанина как «иностранец», но в нем ощущалось огромное достоинство, и было ясно, чего он ждет от других: они должны не только уважать это достоинство, но и сами поступать так же. Ни один писатель не вел существование столь замкнутое и столь мало зависящее от других. «Жизнь моряка научила его определять разницу в значимости взглядов на навигацию капитана или первого помощника и умного пассажира. Он больше не подписывал списка пассажиров, а свою профессию уважал настолько, что не считал нужным резко и решительно высказываться по поводу уличного движения в Лондоне, разных диет и курса валют. С его смертью литераторы потеряли живой пример».
Можно предположить, что Конрад захочет провести остаток жизни на морском берегу, но моря в его жизни и так было слишком много. Морская даль не может быть подругой человека, слишком хорошо знающего ее нрав. Писатель неохотно говорил о своей прошлой жизни. Моряцкие воспоминания казались ему только материалом для творчества. Для Конрада море было чем-то вроде бывшей любовницы, о которой ностальгически напоминала лишь гравюра с изображением великолепного парусника, висевшая в передней. По воспоминаниям Андре Жида, Конрад говорил: «Не смотрите туда, лучше поговорим о литературе»[284].
Вся жизнь Конрада после списания на берег состояла в долгой и трудной литературной работе, он непрерывно работал, несмотря на постоянные физические страдания. «Запаздываю с работой… измучен болью… устал думать…» – такого рода выражения повторяются во всех его письмах.
Конрад умер в 1924 году от сердечного приступа, можно сказать, скоропостижно. Еще накануне он весь день работал за столом. В книгах он иногда описывал гибель моряков, тонущих в разгар борьбы со стихией, и можно было подумать, что автор им завидует. Вот цитата из «Зеркала морей»:
«Никто не знает, с какими мыслями и сожалениями, с какими словами на устах они умирали. Но есть что-то невыразимо прекрасное во внезапном переходе сердца от высшей точки борьбы и усилий, невероятного грохота, непрекращающейся горячечной схватки на поверхности к безграничному покою глубин, мирно спящих от начала времен».