Поль Валери сказал мне однажды, что Шекспир стал знаменитым, когда ему пришла смелая на первый взгляд идея: заставить актеров в самые трагические моменты действия его пьес декламировать целые страницы из Монтеня. «Оказалось, – добавил Валери, – что его публика любит рассуждения о морали».

Почти всякая публика любит слушать в театре рассуждения о морали; главное, чтобы они были яркими, умными и касались тем, которые владеют умами. Аристофан и Мольер, каждый по-своему, тоже, подобно Шекспиру, отваживались на это. Шоу пошел еще дальше – он вынес на сцену научные и философские споры; заставил некоторых своих персонажей произносить длинные монологи об эволюции, искусстве управлять англичанами, о протестантстве или об Ирландии. Он добился успеха, ведь эти речи сами по себе были оригинальными, увлекательными и настолько пламенными, что могли взволновать толпу, ну и наконец, в театре благодаря актерам самые абстрактные слова теснее соотносятся с реальностью. Присутствие человека во плоти почти автоматически ведет к непосредственному результату, которого романист своим творчеством добивается очень медленно.

Театр может существовать только в том случае, если зритель согласится с рядом условностей. Но он очень охотно с ними соглашается, и поэтому нет нужды ни в реалистических декорациях, ни в достоверности диалогов. Диалоги Шоу совершенно немыслимы в обычной жизни, но театр – это не обычная жизнь. В основе театрального действия лежит религиозный обряд, и люди охотно воспринимают размышления о вечном, которые им предлагает религиозная обрядность. Им также нравится находить на сцене отражение великих общественных драм. Шоу, как и его соперник Шекспир, питает пристрастие к процессиям, трубам, историческим фигурам. Он любит зрелищность.

Комическое у него незатейливо, несколько однообразно, но действенно. Каждый персонаж изрекает не те слова, которые произнес бы в жизни, а те, что выражают его потаенные и истинные мысли. Цинизм Шоу порой удивляет, но в нем нет, как кажется, налета трагизма, а скорее, присутствует нечто комическое: оно достигается преувеличением и обобщением пороков, которые таким образом и изобличаются. Из всех пороков чаще всего Шоу критикует респектабельность. Именно поэтому его успех во Франции гораздо скромнее, чем в Англии. У нации непочтительных по натуре реалистов совсем иные мишени для насмешек. Мы, французы, не смеемся, потому что, как говаривал один боголюбец, слушающий проповедь, мы из другого прихода. Лучше всего во Франции были восприняты серьезные пьесы Шоу, такие как «Святая Иоанна».

В Англии с 1900 года Шоу в своих проповедях затрагивал самые насущные темы. Нравы элиты были в ту пору достаточно свободными, но Миф о респектабельности владел лучшими умами. Шоу нанес решающий удар и выиграл битву. Если английская молодежь лишена известного лицемерия, то в этом заслуга Шоу. Но если он и был мощным деструктором, то почти ничего не достиг как созидатель. Нет таких людей, которые, следуя совету Шоу, решились бы сознательно встать на службу Жизненного Порыва ради создания Сверхчеловека. Возможно, он породил адептов социализма, хотя и расплывчато сформулированного.

Был ли он, как утверждают некоторые, столь же велик, как Мольер? По сути, подобные сравнения довольно бессмысленны. Подход Мольера мне кажется более убедительным, прямолинейным и обоснованным. Мизансцены у него выстроены тщательнее, чем у Шоу. Но в пьесе «Человек и сверхчеловек», когда действие происходит в аду, Шоу достигает свойственной лишь ему великолепной интеллектуальной поэтичности. А некоторые его предисловия – настоящие шедевры и по жесткой откровенности мысли, и по силе и блеску формы. И если уж непременно требуется найти какой-то ориентир во французской литературе, то я бы сравнил Шоу с Вольтером. Он обладает той же энциклопедической образованностью, так же живо описывает события и героев, легкость его изложения так же сочетается с глубиной проблематики, оба – и Вольтер, и Шоу – в старости остаются деятельными и ироничными. Возможно, Шоу присуща бо́льшая интеллектуальная честность, чем Вольтеру; его суждениям об истории не так свойствен фанатизм низвергателя фанатизма; его позиция по отношению к христианству не столь пристрастна. Самая большая беда воинствующего писателя Шоу – в том, что он писал на языке народа, который уже перестал подвергать гонению и мысли, и писателей. Книги Вольтера удостоились чести быть сожженными на Гревской площади; ежели лондонский патриарх жаждет славы Ферне[260], он должен сам отправить себя в изгнание.