Когда речь идет о Сверхчеловеке, циник Шоу перестает быть циником; сарказм сменяется наставительным тоном, словесные пируэты – готовностью проповедовать. Но каким будет этот Сверхчеловек? Философом спортивного сложения и приятной наружности, а его спутницей будет красивая и здравомыслящая женщина? На этот вопрос Шоу в течение своей жизни дал два разных ответа. Во времена «Человека и сверхчеловека» он ответил: «Нам не нужно задаваться этим вопросом. Эволюция к Сверхчеловеку идет медленно, и человечество при этом не знает цели, к которой его толкают инстинкты». А во времена пьесы «Назад к Мафусаилу» он, похоже, уже верит в то, что человек как раз может сознательно участвовать в эволюции рода.

Бесспорно, человек должен измениться. Такой человек, каким он предстает сегодня, такой человек, как мы, не может существовать; он разрушает самого себя; созданные им политические, коммерческие, международные законы предают его; его предает и его наука. Он должен породить Сверхчеловека, приспособленного к социальной жизни, к научной среде, иначе после нескольких войн и гибельных кризисов этот человек уступит место более совершенному биологическому виду. «Человек – не последнее слово божье; если вы не способны свершить тот труд, которого требует от вас Господь, он сотворит существо, которое способно его совершить».

Жизненный Порыв, эта сила, превосходящая индивида, вдохновляет любого мужчину и любую женщину на действия, ведущие к созданию Сверхчеловека. Под влиянием этой силы люди перестают быть эгоистами, действуют вопреки собственным интересам, вопреки здравому смыслу, вопреки своим самым оправданным опасениям. «Отца для Сверхчеловека!» Таков тайный зов любой женщины, и часто за ним кроется осознанная ею мысль. Под влиянием Батлера, а возможно, и Бергсона Шоу разуверился в чисто физиологической эволюции Дарвина. Шоу верит в созидательную эволюцию, в усилие, свойственное каждому творению, дабы превзойти самого себя. Жизнь создала тысячи видов: мышь и человек, кенгуру и носорог – вот более или менее удачные попытки воплотить эту грубую силу во все более и более совершенные образцы, в идеальное существо – всемогущее, всеведущее, непогрешимое, лишенное иллюзий, одним словом, в божество. Бог у Шоу находится в процессе создания самого себя. Эволюция – на пути к Божеству. Человек отличается от микроба лишь тем, что опередил его на этом пути.

Итак, если род человеческий хочет выжить, он должен преобразиться или превзойти себя. Если человек откажется от усилий, Жизнь пойдет на новый эксперимент. Какая ей разница? У нее в запасе бесконечное Время и несчетное число попыток. Но, спросите вы, разве от самого человека зависит, сможет ли он превзойти себя? Все это дарвиновские предрассудки. Точно так же как спортсмен, тренируясь, наращивает (и, следовательно, создает) себе мускулатуру, философ может создать себе мыслительный орган. Мир – это волеизъявление. Воля способна на все, и в частности продлить жизнь. В этом смысл пьесы «Назад к Мафусаилу».

Человеку приятно слышать, что усилием воли он способен продлить жизнь, развить свой интеллект, населить землю многочисленными Гёте и Шелли и даже породить Бога. Но нам хотелось бы понять – есть ли предел подобной эволюции? Впрочем, как правило, именно здесь терпят фиаско создатели утопий. Мир патриархов Шоу устроен ужасно. Этим новым Мафусаилам захотелось дожить до глубокой старости, и им это удалось. Но как распоряжаются они своей жизнью? Когда Шоу переносит нас «к границам будущего, которое способна постичь мысль», мы видим, что там бродят старцы обоих полов, лысые, мудрые и устрашающие. У них бесчувственные, атрофированные тела. «Тело, – еле слышным голосом говорит одно из таких существ, населяющее далекое будущее, – тело в конце концов всегда надоедает. Неизменно интересна и прекрасна только мысль, потому что мысль – это жизнь».

Здесь мы начисто уходим от любой действительности и отдаемся лишь приятнейшему звучанию слов. Что значит мысль в отсутствие тела, мысль без образов, а образы без органов чувств? Шоу сперва предлагал нам в качестве смысла жизни приверженность Жизненному Порыву, а затем отнимает у нас всякое желание участвовать в столь прискорбном занятии.