В политике, как и в любви, Шоу хочет быть антиромантиком.

«Идеализм – не что иное, как одобрительное определение романтического в политике и морали, – не менее для меня отвратителен, чем романтическое в этике и религии… Меня больше не удовлетворяют псевдомораль и псевдопорядочное поведение, которые, псевдовосхваляя кражу, болезнь, преступление, корыстолюбие и другие типичные проявления цивилизованности, заставляют людей, играющих на сцене жизни, выдвигать псевдоутверждения о том, что именно это и есть прогресс, наука, мораль, религия, патриотизм, империализм, национальное величие и другие выспренние понятия, которые навязывают им газеты».

Он произносит речь перед изумленными американцами, в которой обрушивается на республиканскую конституцию. «Это последний манифест революционной анархии, – заявляет он. – Подобная анархия выступала против правления феодальных баронов, королей-самодержцев, папы римского и его кардиналов и, наконец, против всех парламентов, постепенно уничтожавших все предыдущие органы власти, а те, в свою очередь, поочередно искусно пользовались ею для того, чтобы вывести из строя какие-то другие формы правления во имя так называемой Свободы. И все это продолжалось до тех пор, пока вы не уничтожили баронов, короля, церковь и в конце концов всю эффективную парламентскую мощь и, потеряв всякую надежду, не оказались в подчинении у своих же собственных эксплуататоров, начиная с жалкого воришки и кончая финансовым магнатом. Каждый из них играет за себя, не имея ни статуса, ни власти, ни ответственности перед отечеством, ни свода законов и не опасаясь правительственных учреждений… Страшась диктатуры, вы создали такое социальное устройство, при котором каждый старший в своем квартале – диктатор, каждый финансист – диктатор, каждый отдельный работодатель – тоже диктатор. И все они распоряжаются, как бог им на душу положит, жизнью рабочих, не неся при этом никакой социальной ответственности».

Иными словами, Шоу выступает за сильное правительство; он всегда высоко отзывался о диктатуре Москвы. Но, будучи социалистом, был далек от ортодоксального социализма. Он, как и Уэллс (и это то немногое, что их роднит), категорически отвергает идею классовой борьбы: «Богатые и бедные одинаково отвратительны. Что до меня, я ненавижу бедных и страстно жажду их искоренения. Я немного жалею богатых, но также прилагаю все усилия, чтобы избавиться от них. Рабочие классы, профессиональные классы, зажиточные классы, руководящие классы – все они омерзительны, что те, что эти. У них вообще нет права на существование».

Хотя Шоу революционер и жаждет изменить существующий социальный порядок, он считает, что одной политической революции будет недостаточно. «Просто сменить институты – скажем, военную и священническую власть на коммерческую и научную, коммерческую на пролетарско-демократическую, рабство на крепостничество, крепостничество на капитализм и пролетариат, монархию на республику, романтизм на реализм, реализм на мистицизм… все это одна только смена вывесок; все равно что сказать: колпак из шерсти или шерстяной колпак… Чем больше мы меняем, тем больше остаемся при своем».

«Но сменить волка на домашнего пса, а боевого коня Генриха IV на беговую лошадь – такова реальность. Как можно поступить с волком или конем, так можно будет поступить и с человеком…» Бессмысленно переделывать институты, если нельзя переделать человека. Настоящая перемена – это эволюция к Сверхчеловеку. И здесь мы покидаем твердую почву морали и вступаем на более зыбкую почву – почву метафизики.