А. – Отвергающий сентиментальность

Сентиментальность – вот истинный враг. Это могло быть девизом Шоу. Сентиментальный – не тот, кто испытывает истинные и сильные чувства, а тот, кто подлинные чувства подменяет наигранными. В то время, когда Шоу начал писать, люди почти не осмеливались откровенно называть себя жадными, сладострастными, амбициозными или жестокими. Пороки в респектабельном обществе прикрывались маской добродетели. «Вы стареете, Цезарь, и, подобно остальным, обращаете старость в добродетель». Но порок, облеченный сентиментальностью, так же опасен, как яд, покрытый сахарной глазурью. В пьесе Шоу «Избранник судьбы» Наполеон показывает, как буржуа, а тем паче английский буржуа, играет на добродетельной сентиментальности.

«Наполеон. На свете существуют три разряда людей: низшие, средние и высшие. Низшие и высшие сходны в одном: у них нет предрассудков, нет моральных устоев. Низшие не возвышаются до морали, высшие до нее не снисходят. Ни тех ни других я не боюсь, поскольку низшие лишены предрассудков, но невежественны, а потому делают из меня кумира, в то время как высшие лишены предрассудков, но не знают, чего им нужно, а потому уступают моей воле. Вот увидите: вся чернь и все королевские дворы в Европе склонятся передо мной, как дерево под натиском бури. Кто действительно опасен, так это средние люди: у тех есть и знания, и цель. Но и у них есть слабое место. Они полны предрассудков: связаны по рукам и по ногам своей моралью и правилами приличия.

Дама. Значит, вы победите англичан: ведь все лавочники – люди среднего разряда.

Наполеон. Нет. Англичане – особая нация. Ни один англичанин не может опуститься настолько низко, чтобы не иметь предрассудков, или подняться настолько высоко, чтобы освободиться от их власти. Но каждый англичанин от рожденья наделен некоей чудодейственной способностью, благодаря которой он и стал владыкой мира. Когда ему что-нибудь нужно, он нипочем не признается себе в этом. Он будет терпеливо ждать, пока в голове у него, неведомо как, не сложится твердое убеждение, что его нравственный, его христианский долг – покорить тех, кто владеет предметом его вожделений. Тогда сопротивляться ему уже невозможно. Подобно аристократу, он делает все, что ему вздумается, и хватает то, что ему приглянулось; подобно лавочнику, он вкладывает в достижение своей цели упорство и трудолюбие, рожденные крепкими религиозными убеждениями и высокоразвитым чувством моральной ответственности. Он всегда найдет подходящую нравственную позицию. Как рьяный поборник свободы и национальной независимости, он захватывает и подчиняет себе полмира и называет это Колонизацией… Он устраивает у себя две революции, а потом объявляет войну нашей – во имя закона и порядка. Нет той подлости и того подвига, которых не совершил бы англичанин; но не было случая, чтобы англичанин оказался не прав. Он все делает из принципа…»[246]

Сто́ит какому-то персонажу в пьесе Шоу попытаться создать впечатление, что он лучше, смелее или щедрее других представителей рода человеческого, сто́ит только ему заявить, что он джентльмен и подчиняется всем правилам приличия, регламентирующим жизнь джентльмена, как зритель, хоть мало-мальски знакомый с театром Бернарда Шоу, сразу же понимает, что этот персонаж будет в пьесе «предателем». Ибо сентиментальность, равно как и антисентиментальность, подчиняется своим правилам.

Правила антисентиментальности окончательно сформировались в сознании Шоу, когда он писал свою первую пьесу – «Дома вдовца»… Молодой английский джентльмен Гарри Тренч встречает во время путешествия молодую женщину Бланш Сарториус и обручается с ней. Вернувшись в Лондон, он узнаёт, что его будущий тесть Сарториус сколотил свое состояние, владея домами в трущобных кварталах, и если несчастные квартиранты не могут платить аренду за жилье, их безжалостно выгоняют на улицу. Тренч в добродетельном негодовании отказывается от денег, добытых таким путем; ему достанет собственного дохода содержать и себя, и жену. Но Сарториус доказывает, что доход Тренча тоже поступает из сомнительного источника, поскольку тот является акционером фонда, вложившего средства в дома Сарториуса. И Тренч, вместо того чтобы достойно встретить бедность, перестает возмущаться и соглашается принять и невесту, и ее деньги. Джентльмен остается джентльменом до тех пор, пока ему не грозят лишения.

Почти такой же сюжет у пьесы «Профессия миссис Уоррен», разве что источник доходов здесь еще более омерзителен, а развязка гораздо категоричнее. Виви, юная студентка, никогда не видела своей матери, ей лишь известно, что мать очень богата и щедро оплачивает ее обучение. В двадцать лет она наконец встречается с матерью и находит ее вполне приятной дамой, несмотря на некоторую вульгарность. Вскоре Виви узнаёт, чем занимается ее мать. Миссис Уоррен является владелицей домов терпимости, действующих по всей Европе. Виви отказывается от таких денег и решает жить в бедности и трудиться, но не из чувства добродетели, что весьма не понравилось бы Шоу, а потому, что ей так больше нравится.

«Мама, вы плохо меня знаете. Я возражаю против Крофтса не больше, чем против всякого другого грубияна его круга. Сказать вам по правде, я даже отдаю ему должное за то, что у него хватило характера пользоваться жизнью по-своему и наживать деньги, вместо того чтобы охотиться на фазанов и лисиц, обедать в гостях, одеваться у лучших портных и вообще бездельничать, как это принято в его обществе. И я прекрасно знаю: будь я в тех же обстоятельствах, что и моя тетушка Лиз, я бы поступила точно так же. Не думаю, чтоб у меня было больше предрассудков, чем у вас; думаю даже, что меньше. Кроме того, я не так сентиментальна. Я прекрасно знаю, что вся светская мораль – сплошное притворство, что, если б я взяла ваши деньги и всю остальную жизнь тратила бы их, как принято в обществе, меня никто не упрекнул бы за это и я стала бы такой же пустой и никчемной, как самая последняя светская дурочка. Но я не хочу быть пустой. Мне было бы неинтересно кататься в парке, рекламируя свою портниху и своего каретного мастера, или скучать в опере, демонстрируя целую коллекцию брильянтов… Нет, я дочь своей матери. Я такая же, как вы: мне нужна работа, нужно зарабатывать больше, чем я трачу. Но у меня другая работа и другая дорога. Мы должны расстаться. И для нас изменится очень немногое: вместо того чтобы встретиться, может быть, несколько раз за двадцать лет, мы не встретимся никогда, вот и все»[247].

Понятно, что цинизм Виви направлен на то, чтобы помешать матери сыграть на чувстве почитания родителей. Цинизм Шоу никогда не направлен на раскрытие искренних чувств, а проявляется только там, где происходит «эмоциональный шантаж», главный двигатель любовных историй или жизни общества. Эмманюэль Берль[248] сказал бы, что конформизм чувств убивает подлинные чувства. Именно это утверждает и Шоу.

Самая опасная сентиментальность – та, которую женщины ловко подгоняют под любовные страсти. Шоу разоблачал любовное лицемерие во многих своих пьесах, и наиболее показательная из них – «Человек и сверхчеловек». Это вариация на тему Дон Жуана. Но если в старой версии Дон Жуан охотится на женщин, в пьесе Шоу он сам превращается в добычу, за которой гоняются женщины. Их цель – заставить Дон Жуана отказаться от свободы, и, добиваясь этой цели, они ловко прибегают к сентиментальным условностям, на которые мужчины по недомыслию согласились.

Забавы ради Шоу даже англизирует имена испанских персонажей. Дон Жуан из Тенорио превращается в Джона Тэннера; Донна Анна, которую он соблазняет и отца которой (Командора) убивает, становится Энн, его подопечной. Эта Энн, страстная и сильная, как любая женщина, думает, что нашла своего мужчину, она решает покорить Тэннера и выйти за него замуж. Она преследует его на протяжении всей пьесы и в итоге принуждает к женитьбе, которой тот и избегает, и жаждет одновременно. Самый необычный акт в спектакле – когда персонажи якобы видят сон и действие из современной Англии переносится в Севилью к «Дон Жуану» Моцарта, в момент спуска в ад. Теперь мы видим Дон Жуана испанца, статую Командора (он живет на небесах, но захаживает в ад удовольствия ради) и дьявола «конца века», иначе говоря, ученика Уайльда, разумеется склонного к сентиментальности. Последняя тирада Тэннера (движимый неудержимым инстинктом, он соглашается вопреки здравому смыслу на брак с Энн) подводит итог положению Дон Жуана:

«Заявляю во всеуслышание, что я вовсе не счастлив. Энн кажется счастливой, но на самом деле она просто горда своим торжеством, успехом и победой. Это не есть счастье, это лишь цена, за которую сильные продают свое счастье. Своим решением мы оба только что отказались от счастья, свободы, покоя; больше того – отказались от романтических возможностей неведомого будущего ради семейных и домашних забот. Прошу, чтобы никто из вас не усмотрел в этом случая напиться и произносить дурацкие речи или отпускать непристойные шутки на мой счет»[249].

На самом деле оба – и Энн, и Тэннер – всего лишь орудия в руках Жизненной Силы – или Инстинкта рода, – стремящейся создать сверхчеловека. В этой пьесе слышны отголоски учений Бергсона[250] и Шопенгауэра.

Когда Шоу в «Человеке и сверхчеловеке» переносит нас к дьяволу, изображенный им ад вымощен не столько благими намерениями, сколько прекрасными чувствами. Дьявол у Шоу респектабелен и утончен. «Я знаю, – говорит он, – что на красоту приятно смотреть, что музыку приятно слушать, что любовь приятно чувствовать и что обо всем этом приятно думать и говорить. Я знаю, что понимать толк во всех этих ощущениях, эмоциях и занятиях – значит быть изощренным и утонченным существом. Что бы ни говорилось обо мне с амвонов церквей, я знаю, что в высшем обществе Князя Тьмы повсюду считают джентльменом; и этого мне достаточно»[251]. Да, жестокого дьявола вынести можно, но этот, здравомыслящий дьявол – просто ужасен.

Делайте, что вам угодно, похоже, говорит Шоу, но не противьтесь соблазнам, бросайте женщин, если нет иного выхода, убивайте мужчин, но только ясно отдавайте себе отчет в том, что именно вы делаете, и не пытайтесь доказать, что совершаете нечто иное. Небеса – всего лишь место, где люди осознают смысл своих поступков и где результаты их труда зависят от самого труда; на земле людской труд сталкивается с непредсказуемым сопротивлением вселенной; в аду тени живут иллюзиями. Над вратами в ад высечены знаменитые слова: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Какое облегчение! – думают слабые, видя их. Но что такое надежда? Своего рода моральная ответственность. В аду не остается надежд, но, следовательно, нет ни долга, ни труда: молясь, ничего не добьешься, потворствуя своим прихотям, ничего не потеряешь.

«Ад, – говорит Дон Жуан, – обитель тех, кто бежит от действительности и ищет блаженства. Только здесь они могут укрыться, потому что небо, как я уже говорил, есть обитель властелинов действительности, а земля – обитель ее рабов. Земля – это детская, где люди играют в героев и героинь, святых и грешников; но из этого бутафорского рая их изгоняет плоть, которой они наделены… Но здесь, в аду, вы свободны от тирании плоти, ибо здесь в вас нет ничего от животного; вы – тень, призрак, иллюзия, условность, безвозрастная, бессмертная, – одним словом, бесплотная»[252].

Перестать быть собой, жить, прикрываясь маской и не показывая своего лица, отказаться от собственной плоти, дабы стать невольником собственного пустословия, – вот что на самом деле есть ад.