Когда один журналист обратился к Шоу, только начинавшему свой литературный путь, и попросил описать себя, тот ответил: «Бернард Шоу – холост, ирландец, вегетарианец, лжец, краснобай, социалист, оратор, меломан, ярый противник положения женщин, навязанного им нашей культурой, почитатель искусства».

Этот первый пируэт – удачное начало, поскольку сразу же отсылает нас к типичному методу нашего автора – добиваться комического эффекта, говоря прямо и цинично одну только правду. Ведь в своей характеристике он не погрешил против истины. Ирландец? Да, Шоу ирландец по месту рождения, поскольку родился в Дублине 26 июля 1856 года. Он не принадлежал ни к католическому, ни к кельтскому большинству Ирландии, но и типично ирландского в нем немало.

Ирландия – страна противоречий, и Шоу будет всю жизнь к ним стремиться. Его излюбленные сентенции намеренно опровергают прописные истины: «Не делай другому то, чего желаешь себе, ведь у вас могут не совпадать вкусы»; «Никогда не противься искушению. Отведай все возможные и непременно поддавайся тем, что придутся тебе по душе»; «Золотое правило состоит в том, что золотого правила вообще не существует». Ирландия, по словам Честертона, страна святых, и Шоу сохранит целомудрие до конца своих дней, отсюда и теоретическая смелость его представлений о морали, ибо один только грешник ведает об истинной опасности, которую несет в себе грех. Ну и наконец, Ирландия не поощряет сентиментальности, и всю свою жизнь Шоу противопоставлял присущий ему ирландский реализм английскому сентиментализму, который беспощадно высмеивал. В Англии его всегда будут воспринимать не как соотечественника, повествующего о своих согражданах, а как представителя завоеванного и гордого народа, толкующего о завоевателях.

Чтобы понять Шоу, нужно видеть в нем ирландца, и прежде всего протестанта. «Ирландский протестант, – говорил он, – единственно истинный протестант, ибо он единственный, кто протестует. Англиканская церковь, став национальной, утратила критические навыки протестантства». Шоу охотно подвергает осмеянию тех, кто считал его пуританином. Но своим аскетизмом он и впрямь напоминает пуританина. Он не пьет спиртного, воздерживается даже от чая и кофе. Любое возбуждение мозга расценивает как преступление против личности. Не курит и не ест плоти мертвых животных.

«Я противник любого плотоядия, и не только потому, что инстинктивно чувствую, что это мерзость: подобный рацион подразумевает абсурдную эксплуатацию человека. Коровы и овцы, со всеми прислуживающими им пастухами, мясниками и молочницами, загружают работой тех, кто должен был бы растить и пестовать себе подобных». Он всегда утверждал, что своим превосходным здоровьем обязан лишь строжайшему вегетарианству и чувствует себя в десять раз лучше, чем «заурядный пожиратель трупов». По словам Шоу, единственная опасность вегетарианства – почти сверхъестественная сила, которой наделены его приверженцы, а примерами могут служить Шелли и Шоу. «Подумайте, – наставляет он нас, – о невероятной энергии, заложенной в любом порождении растительного мира, например в желуде… Вы опускаете его в землю, и происходит взрыв такой силы, что из желудя возникает дуб. И наоборот, заройте мертвого барана – результатом будет лишь распад и гниение». И таким образом, из юного протестанта-вегетарианца появится взрывной Бернард Шоу, который попытается разнести на куски британское общество.

Семья Шоу в его описании выглядит весьма необычно. Отец, мелкий служащий, с трудом сводил концы с концами, получая крошечную пенсию и занимаясь торговлей, впрочем совершенно по-дилетантски; однако о семье Шоу говорилось с уважением, будто они принадлежали к роду Романовых или Гогенцоллернов. Бернард Шоу рассказывал, что как-то вздумал поиграть на улице со школьным приятелем, сыном состоятельного торговца скобяными товарами: «Невозможно описать реакцию моего отнюдь не богатого отца, продававшего муку мешками, когда он узнал, что его сын играет на улице с сыном мелочного торговца, отпускающего в лавочке гвозди по два пенса за штуку. Взывая к моему человеческому достоинству, он заставил меня поклясться, что я больше не буду якшаться с личностями, торгующими в розницу». Наблюдая за нравами собственной семьи, Шоу, как некогда Стендаль, научился презрению и выказывал его с жестокой прямолинейностью.

«Мой отец, – пишет он, – был горьким пьяницей. Когда его приглашали на обед, он приходил туда уже слегка навеселе, а уходил непременно пьяным в стельку. Веселый пьянчуга может даже вызывать симпатию, но жалкого пропойцу выносить трудно. Мой отец в душе был противником спиртного, и стоило ему выпить, как он сразу же начинал мучиться угрызениями совести и раскаянием, боясь, что нас перестанут принимать в приличных домах». Тон довольно резкий, но ведь и сентиментальный Диккенс позволял себе резко отзываться о мистере Микобере[240].

Мать Бернарда Шоу, моложе мужа по меньшей мере лет на двадцать, была женщиной умной и отличалась редкой музыкальностью; она хорошо пела и брала уроки вокала у знаменитого дублинского музыканта Джорджа Вандалера-Ли. Выступала в операх, которые тот ставил, а он квартировал в их доме. С детства Бернард Шоу любил напевать арии из опер и ораторий и благодаря своим знаниям в этой области в начале литературной карьеры подвизался как музыкальный критик.

Подростком его забрали из школы Уэлси, «где он обычно был либо самым отстающим, либо одним из последних в классе», и он поступил на работу младшим клерком в дублинскую торговую контору с годовым окладом восемнадцать фунтов. Но ему там не нравилось, хотя его быстро повысили, назначив на должность кассира. Поскольку, с одной стороны, как кальвинист, он усвоил, что человек не способен противиться предопределению свыше, а с другой, как ирландец, осознал «тщетность того, что не является истинным предназначением в жизни», то все бросил и последовал за матерью, уехавшей из Ирландии в Лондон.

В Лондоне он оказался в незнакомой для себя среде. «Мне было предначертано всему научить Лондон, но я не узнал ближе своего ученика, не сравнил, как следовало бы, собственные представления с набором имевшихся человеческих знаний». До двадцати трех лет он все еще трудился в разных конторах, но мечтал заниматься литературой, и трудно понять, почему с 1876 по 1885 год, обладая не только умом, но и с самой юности таким оригинальным стилем, он смог выручить за свое сочинительство всего шесть фунтов стерлингов: пятнадцать шиллингов за статью, пять за поэму и четыре фунта за фармацевтическую рекламу. В эти годы он написал пять романов, но все они были отвергнуты издателями. Первый назывался «Незрелость». «Его отклонил некто Мерелит и написал на полях: „Нет“. Я выбросил рукопись на съедение мышам, но даже они не сумели ее прикончить». В течение этих девяти лет Шоу часто нуждался в деньгах и, как он сам говорил, без малейшего зазрения совести жил на содержании отца и матери, хотя те тоже бедствовали.

«Истинный художник скорее допустит, чтобы жена его голодала, дети ходили босыми, семидесятилетняя мать гнула спину ради его пропитания, но ни за что не станет заниматься чем-то, кроме своего искусства. Настоящий художник для женщины – полувивисектор-полувампир. Если он вступает с ней в отношения, то лишь затем, чтобы изучать ее, сорвать с нее маску притворства, выведать ее сокровенные тайны, зная, что она способна возбуждать в нем самую потаенную творческую энергию, защитить его от холодной рассудочности, вызывать ночные видения и грезы, иными словами, вдохновлять его».

Впрочем, Шоу не страдал от безденежья: «Не могу утверждать, что я познал настоящую бедность, скорее наоборот. Прежде чем я стал зарабатывать на хлеб насущный литературным трудом, я имел доступ к замечательной библиотеке Британского музея. И к прекрасной картинной галерее рядом с Трафальгарской площадью. Чего большего мог бы я желать, будь я богат? Что я мог бы купить? Сигары? Но я не курю. Шампанского? Я его не пью. Тридцать сверхмодных костюмов? Но, облачись я в них, те, чье общество я так старательно избегаю, немедленно пригласили бы меня на обед. Лошадей? Они опасны. Экипажи? В них безумно скучно. Сегодня у меня есть возможность приобрести все это, но я ничего не покупаю, точно так же, как не покупал, когда был бедным. К тому же я наделен воображением. Насколько я себя помню, стоило мне лечь в постель и закрыть глаза, я становился тем, кем хотел, и делал все, что мне заблагорассудится. К чему тогда мне жалкая роскошь Бонд-стрит, мне, Джорджу Бернарду Сарданапалу?»[241]

Социалист… Он стал им в весьма юном возрасте в те времена, когда социализм был в Англии еще в новинку. Он обратился в эту веру, услышав речь Генри Джорджа[242], потом, как и Уэллс, вошел в близкий круг Сиднея и Беатрис Уэбб и основал Фабианское общество[243]. Шоу до конца дней дорожил их дружбой, считая ее одним из главных своих жизненных достижений. Но если социалистические воззрения Уэллса быстро сменились своего рода элитарно фашистскими, то Шоу оставался верен доктрине, которой нам еще предстоит дать определение, поскольку она сильно отличается от демократического социализма.

Скоро участники собраний привыкли к появлению рыжебородого молодого человека, неугомонного и умного, который, стоя где-то в углу, задавал неожиданные вопросы. Стали спрашивать, кто это такой. Имя Джорджа Бернарда Шоу приобрело известность в этой среде. Благодаря одному из приятелей, Уильяму Арчеру[244], Шоу наконец сумел пробиться в журналистику – сперва как художественный критик, потом как музыкальный, ну и наконец как театральный обозреватель. Он привлек к себе внимание великолепным стилем и прямотой суждений, защищая то, что называл передовым искусством: Вагнера в музыке, Уистлера в живописи, Ибсена в театре. Несколько его псевдонимов начали пользоваться известностью: например, Корно ди Бассето в газете «Стар», но самым знаменитым стал сотрудник газеты «Велд», который подписывался инициалами Дж. Б. Ш. Он написал книгу о Вагнере «Совершенный вагнерианец», превратив легенду о нибелунгах в манифест социализма.

Присущий Шоу иронический стиль ощущается в первых же его статьях. «Чтобы меня услышали, – писал он, – мне пришлось корчить из себя полоумного, что-то вроде королевского шута, которому дозволено больше, чем остальным». Английских конформистов очень раздражал этот человек, так громогласно заявлявший о себе. Но он утверждал, что охотно разгуливал бы по Лондону, одетый клоуном, с шарманкой в руках, если хотя бы такой ценой мог стать глашатаем своих идей, «ибо только тот, кому нечего сказать, не желает бить в барабан у дверей своей лавки».

Он испытал влияние Ницше, Ибсена и Батлера; Батлеру он обязан многими своими суждениями. А пример Ибсена, вероятно, пробудил в нем желание писать для театра. Первая пьеса Шоу «Дома вдовца» была поставлена в 1892 году, но большого успеха не имела. В 1898 году он опубликовал первые тома циклов «Приятные пьесы» и «Неприятные пьесы». Театральная слава пришла к нему с созданием театра «Корт», репертуар которого он пополнял своими пьесами. Но по-настоящему знаменитым Шоу стал в конце XIX века, после издания сборников своих пьес, к которым писал изумительно пространные теоретические предисловия.

По мере того как благодаря фантазии, оригинальности мысли и блеску изложения рос драматург Бернард Шоу, в сознании английской публики складывался совсем не похожий на него образ, который сам Шоу обозначал как Дж. Б. Ш. Этот Дж. Б. Ш. резко и издевательски отвечал на вопросы журналистов, сравнивал Бернарда Шоу с Шекспиром, причем не в пользу последнего. Нет, он, разумеется, глубоко чтил Шекспира, но, полагая губительным то подобострастие, которое выказывала ему английская публика, написал для журнала «Сатердэй ревью» статью, подрывающую все устои: «Хвала Ибсену и Шоу, пророку его… Долой Шекспира!..»

Именно Дж. Б. Ш. неизменно и методично осыпал издевками американскую и английскую публику. Похоже, всю свою жизнь Шоу полагал, что ради собственных интересов и следуя чувству долга он обязан говорить англичанам всю неприкрытую и горькую правду, и на протяжении своего творческого пути насмехался над ними. Если в его пьесе «Другой остров Джона Буля» действуют англичанин и ирландец, то только для того, чтобы показать, насколько англичанин наивен и нелеп, а ирландец проницателен и разумен. Если в «Цезаре и Клеопатре» он вводит в окружение Цезаря некоего Британа, родом из Британии, то только для того, чтобы наградить его предрассудками, свойственными чересчур благовоспитанному англичанину. Если в «Святой Иоанне» он изображает английского капеллана, то только затем, чтобы мы убедились, насколько тот жесток и легковерен. С необычным постоянством Шоу внушал американцам весьма нелестные для них истины: «Я очень старался не писать ни единого учтивого слова о Соединенных Штатах. Я считаю их обитателей деревенщиной и не колеблясь назову 99 % американцев идиотами. В итоге они меня обожают и будут обожать до тех пор, пока в порыве сентиментальности, присущей старикам-маразматикам, я не изреку что-нибудь лестное в их адрес: тогда они заподозрят во мне банального бумагомарателя и немедленно от меня отвернутся».

Прежде чем осуждать такую позицию, французский читатель должен хорошенько сравнить темпераменты парижских и лондонских зрителей. Парижанин ни за что не потерпит пьес, где главным предметом шуток будет французский характер, представленный в карикатурном свете. Англичанин же сорок лет подряд смотрит пьесы Шоу и рукоплещет им, во-первых, потому, что не придает большого значения абстрактным идеям, во-вторых, потому, что эти идеи скрыты у Шоу под комической маской, ну и в-третьих, как бы сказал сам Шоу, эта публика настолько убеждена в значимости собственных предрассудков, что никакими насмешками ее не проймешь. Впрочем, трудно даже вообразить, как сильно сарказм Шоу переделал английского зрителя, а театр Бернарда Шоу освободил умы от викторианского образа мысли.

Выходит, Шоу действовал весьма хитроумно, когда, спрятавшись за маской комического и безбожно утрируя, развивал существенные для него идеи, которые вряд ли мог высказать, не будь рядом с ним этого слегка иллюзорного персонажа Дж. Б. Ш. По словам г-на Казамяна[245], Бернард Шоу был «шутником, никогда не терявшим своего достоинства. Он выходил на сцену, а не на ярмарочные подмостки. Он не фиглярствовал, а старался очистить умы от всего наносного и весьма преуспел в этом. Обвинять его в склонности к дешевым парадоксам или к самовосхвалению, как мы часто слышим и сейчас, несправедливо. Мысль его целенаправленна и глубока. Он борется за свои идеи, а вовсе не пытается утвердить собственную личность».