С Генри Джеймсом, который был его другом, Уэллс вел давний спор по поводу искусства романа. Джеймс утверждал, что роман должен быть прежде всего как можно более подробным и правдивым изображением одного или нескольких персонажей. «Ну да, – отвечал Уэллс, – это все равно что заявить, будто художники имеют право писать лишь в манере Веласкеса. В стабильную классическую эпоху велико значение индивидуального стиля, потому что особенности общества, присущие ему в течение определенного периода, перестают быть предметом размышления или объектом исследования. Отсюда характеры основных персонажей Вальтера Скотта и романистов XIX века. Но как только общество меняется, писатель должен говорить именно об этом. Рама приобретает бо́льшую важность, чем портрет».

Таким образом, Уэллс не придает большого значения таким юмористическим автобиографическим романам, как «Киппс», «История мистера Полли», «Любовь и мистер Люишем», где он изобразил социальное восхождение молодого человека из низов и комические попытки героя вписаться в общество, которое, как он вскоре убеждается, оказывается скучным и бесполезным. Об этих прелестных книгах Уэллс почти не говорит в своей автобиографии. И напротив, он самодовольно цитирует те свои романы, где персонажи (за редким исключением) почти не прорисованы, но зато длинные монологи героя позволяют выразить идеи автора, касающиеся политики, прогресса или будущего. К лучшим книгам этой категории относятся «Новый Макиавелли», «Тоно-Бенге», «Страстная дружба», «Великие искания», «Мистер Бритлинг», «Клиссольд»[233].

В «Тоно-Бенге», который многие английские критики считают лучшим из романов Уэллса, эти два элемента – идеи и персонажи – имеют почти равное значение. В «Новом Макиавелли», напротив, на первый план выходят идеи, и именно по этой причине я выберу его в качестве примера таких текстов. «Новый Макиавелли» – это биография политика Ремингтона, который (как и Уэллс в начале своего пути) верит, что, объединившись с фабианскими либералами, наполовину социалистами, он сможет реформировать общество.

«Мои политические убеждения были абсолютно честными и твердыми. Единственное желание постоянно занимало мои мысли: я хотел оставить Англию и Британскую империю в лучшем порядке, чем я их застал; я хотел организовывать, дисциплинировать, строить из всего этого хаотического беспорядка, окружавшего меня, конструктивное и руководящее государство. Необходимо было пронизать все воспитание пониманием общественного интереса, сформировать новое поколение, понимающее, как жить лучше, имеющее привычку к коллективному мышлению; в этот хаотический момент связать то, что творится во всех сферах человеческой деятельности, и прежде всего схватить это сбежавшее опасное существо, которое создает мир и разрушает его, промышленное и финансовое предприятие, чтобы вернуть его на службу хорошему генералу»[234].

В своих политических союзниках Ремингтон вскоре обнаруживает слабость мысли и отсутствие мужества. Его жена Маргарита сама принадлежит к буржуазному либеральному миру, она хочет, чтобы он делал нормальную политическую карьеру. Он отстраняется от жены и от убеждений, которые она символизирует, и влюбляется в амазонку Изабеллу, которая, напротив, становится символом творческого духа. Но в пуританской стране любовь вне брака осуждается. Ремингтон, который, возможно, был великим преобразователем, отстранен от власти, он вынужден бежать из Англии вместе со своей амазонкой. Книга заканчивается письмом, которое написала Ремингтону его законная супруга:

«Между нами всегда существовало различие: Вы любите наготу и неукротимую силу, а я люблю одежду и дисциплину. Это проявляется во всем. Вы всегда говорите о порядке, о системе, о великолепной мечте, о том порядке, который заменит сумбур, который Вы ненавидите, но при этом инстинктивно стремитесь нарушить закон. Я внимательно наблюдала за Вами. Я обязана подчиняться законам, приносить жертвы, следовать правилам. Мне не нужно создавать… Мне важно сохранить. А Вы, Вы одновременно и творец, и бунтарь, такова и Изабелла…»

Творец и бунтарь, – вероятно, именно таким Уэллсу нравилось представлять себя.

Автобиография «самурая», исполненного благих намерений, мечтающего перестроить мир; присутствие рядом с этим героем революционно настроенной амазонки и дамы-аристократки; всеобщее сопротивление и глупость элиты, ополчившейся против страстной пары, которую терзают патрицианка и плебей; победа общества и глупости над идейным политиком, но смутная надежда на лучшее будущее все же брезжит – такова схема большинства интеллектуальных романов Уэллса. (Возможно, одной из наиболее человечных книг писателя является «Страстная дружба».) Во всех этих интеллектуальных книгах много замечательных рассуждений на волнующие нас темы, и мы часто готовы поверить, что Уэллс прав и что, помимо описания приключений героев в романах как таковых, вполне правомерно описывать и приключения мысли. И все же признаем: романы Стендаля или Бальзака, новеллы Мериме или рассказы Чехова трогают нас сильнее. Возможно, политические доктрины подобны религиозным, и для того, чтобы они тронули нас, эти доктрины должны получить художественное воплощение.