Теперь мы видим, что истинно и что ложно в классическом определении, которое дают Киплингу учебники: поэт Британской империи. Определение это слишком узкое, принижающее значение Киплинга, создателя мифов и певца героической концепции жизни. При этом точное (хотя и неполное), поскольку Киплинг полагает, что в добродетелях своей расы обнаружил приближение к непреходящим добродетелям, которых он требует от человека.
Порой Киплинг открывает своей стране суровые истины, однако при этом испытывает несомненное расположение к определенному типу англичанина. Зачастую ему нравится изобразить своего соотечественника, молчаливого, умеющего сдерживать страсти, но страшного в гневе, если доведен до крайности.
«Все было не так серьезно, пока англичане не стали вежливыми…»
К этой теме он возвращается всякий раз, когда Англия переживает серьезный кризис:
Он сердцем желал добра,
Желал, а не делал вид.
Но подлой была игра…
И вот – разъярился Бритт.
И голос его был глух.
И взор его был открыт,
И весь он был сдержан, сух;
И вот – разъярился Бритт[197].
Ему доставляет удовольствие воспевать английское молчание, в котором вырабатываются великие решения.
Кельт, во всем – от телосложения до манеры громко болтать, —
Прост и ясен, и всегда понятно, что он предпримет дальше,
Понятно даже, чем закончится его жизнь, это видно из ее начала.
Но англичане – ох, эти англичане! – нет, это совсем другой народ.
Это настоящие быки: на вид неуклюжи и грубы;
Могут бросить важное дело, прельстившись пустяком, соломинкой,
Но соломинку эту – из той соломы, которой они вскормлены, —
Англичане обратят в дубину, которой проломят голову врагу.
По причинам, далекими от демократии, по мотивам, не связанным с государством,
Они что-то заключают, но не всегда выражают это словами.
Лишенные способностей к самовыражению, они держат свое мнение при себе;
Но иногда в курительной комнате узнаешь от них, почему они сделали то или это.
Да, иногда в курительной комнате, сквозь облака разных «э-э» и «мэ-э»,
После двусмысленностей и умозаключений вдруг мгновенно догадываешься,
Почему они поступили так-то, почему они одобряют то-то —
И речь их украшена жаргоном, достойным школьников старших классов.
Коротким предложением да еще кивком, понятным только своим,
Они намекают на суть дела – и на этом заканчивают разговор.
И пока кельтская речь разливается от Валенсии до Керкуолла,
Англичане – ох, эти англичане! – просто молчат[198].
Он очень гордится английской школой и находит ее превосходной для формирования людей, которые ему нравятся:
«Десять лет, проводимых в английской общественной школе, не содействуют развитию мечтательности. Джорджи вырос, стал шире в плечах и приобрел еще некоторые особенности, благодаря системе игр в крикет, футбол и другим видам спорта, практиковавшимся дней четыре-пять в неделю. Он стал фагом третьего низшего класса, со смятым воротником и покрытой пылью шляпой. Пройдя затем через низшие ступени, он достиг полного расцвета как старшина школы и капитан во всех играх. Он стал главой одного из домов, где помещались школьники. Тут он со своими лейтенантами поддерживал дисциплину и приличия среди семидесяти мальчиков от двенадцати до семнадцати лет. Он являлся обычно посредником в спорах, возникающих среди обидчивого шестого класса, и близким другом и союзником самого директора. Когда он выходил вперед, в черной фуфайке, белых штанах и черных чулках, в числе первых пятнадцати, с новым мячом под мышкой, в старой потертой фуражке на затылке, мелюзга низших классов, стоя в сторонке, благоговела перед ним, а новые капитаны команды нарочно разговаривали с ним, чтобы все видели это. Когда летом он возвращался в павильон после медленно, но вполне безукоризненно разыгранной игры, школьники неизменно приветствовали его громкими криками, хотя бы он ничего особенного не сделал, а даже и проиграл; женское общество, приходившее полюбоваться на игру, смотрело на Коттара: „Вот Коттар!“ Дело в том, что он был ответствен за то, что называлось „духом школы“, а мало кто представляет себе, с какой страстностью некоторые мальчики отдаются этому делу. Родной дом казался далекой страной, наполненной пони, рыбной ловлей, охотой и гостями, мешавшими планам жизни самостоятельного человека; но школа была его действительным, реальным миром, где происходили события жизненной важности и кризисы, которые нужно было улаживать быстро и спокойно. Не напрасно писано: „Консулы должны заботиться, чтобы республике не было нанесено вреда“, и Джорджи бывал рад, когда возвращался с вакации и снова пользовался властью. За ним, но не слишком близко, стоял умный и сдержанный директор, советовавший пускать в ход то мудрость змия, то кротость голубя, заставляя его, скорее полунамеками, чем словами, понимать, что мальчики и взрослые мужчины совершенно одно и то же и что тот, кто умеет справляться с одними, в свое время сумеет управлять и другими. Чувствительность не поощрялась в школьниках; они должны были быть всегда бодрыми и смелыми и прямо поступать в армию, без помощи дорогих английских репетиторов, под кровлею которых юная кровь научается слишком многому»[199].
Ему приятно обнаруживать в империи в целом следы английских добродетелей. Задолго до того, как радио сделало возможным этот необычайный диалог, в стихах Киплинга Калькутта говорила с Квебеком, а Галифакс – с Новой Землей. А ответ Англии своим дочерям и сынам стал новым подтверждением политической и нравственной доктрины Киплинга. Англия дала свободу доминионам, плоти от плоти своей, крови от крови своей.
Ваш Закон – есть общий закон, и надо ли объяснять,
Что кровью связаны мы, и я – всегда ваша Мать.
Идите к собратьям своим, пусть с вами они говорят,
И пусть ваш английский язык будет ясен, прост и богат.
Трудитесь всегда и везде, не сидите в своем углу,
К цели своей – напролом, презирая хулу и хвалу,
Трудитесь, будьте остры и умом, и шпагой своей:
Ведь – не дети, не боги вы – а люди в мире людей[200].
Действительно ли он обнаружил эти добродетели в Британской империи или придал ей их? Это сложное переплетение действия и противодействия. Разумеется, идея Киплинга – иначе говоря, соблюдение закона, имперский дух, стремление к героизации общества – существовала в Англии еще до Киплинга. Преданность команде, самоотречение, склонность к повиновению издавна воспитывались в крупных Public Schools[201]. Свой заметный вклад в формирование такого сознания внесли также пуританство и спорт. Этому способствовала морская и колониальная жизнь. К концу XIX века Киплинг мог обнаружить среди англичан множество людей, близких к его идеалу. Но воплощение идеала он, несомненно, нашел лишь в немногих людях. Столь же очевидно, что им он оказывал большое доверие, изображая их даже значительнее, чем они были в реальности, и тем самым породил их подражателей, которые порой превосходили оригинал. Нравственное воздействие Киплинга на определенный тип англичанина было глубоким, и я уже указывал, что именно Киплингу обязано большей частью своих законов и своей крепостью движение скаутов – общественное явление первой величины.
Однако, повторюсь, наибольшее значение в его творчестве имеет героическое общество, а не Британская империя. Обнаружив в других странах достоинства, которые он ценит и которые мы можем назвать киплинговскими, писатель великодушно признает их. В частности, никто лучше его не говорил о Франции.