Какое же место в своем героическом мире отводит этот художник – художникам? В каждом писателе, которому нравится изображать человека действия, есть полный сожалений, неудовлетворенный человек действия. Именно поэтому такой писатель в своих произведениях ставит человека действия над художником. Это в полной мере относится к Киплингу. В рассказе «Конференция представителей власти» он выводит знаменитого писателя Евстахия Кливера, с восторгом и восхищением принятого молодыми англоиндийскими офицерами. Капитаны и лейтенанты признательны ему за поразительную точность, с какой он описал их работу и их страну. Преклоняющийся перед героями Евстахий Кливер тронут их восхищением, однако, наслушавшись разговоров этих мальчишек, которые – все до единого – уже управляли, командовали и убивали, он надолго умолкает, прежде чем снова заговорить:
«– Я не могу понять этого. Зачем вам нужно было видеть и проделывать все эти вещи, когда у вас еще не прорезались зубы мудрости?
– Я не знаю, – сказал Инфант, как бы оправдываясь, – я не много видел, одни только бирманские джунгли.
– А мертвых людей, а войну, а представителей власти, а ответственность власти? – сказал Кливер тихим голосом. – К тридцати годам для вас не останется никаких новых ощущений, если вы будете так быстро жить, как жили до сих пор. Но я бы хотел послушать еще рассказы, много рассказов! <…>
Все еще помня недавнюю обиду, я коротко сказал ему:
– Благодаря небу в нашей стране найдется тысяч десять театров не хуже этого.
На это он отвечал мне какой-то цитатой, суть которой была в том, что хотя опера представляла великолепное зрелище, но я могу быть уверенным, что очень немногие губы складывались бы для пения, если бы могли найти удовлетворение в поцелуях. Из чего я сделал заключение, что Евстахий Кливер, декоратор и колорист в словах, богохульствовал, говоря о своем собственном искусстве, и очень будет жалеть об этом на следующее утро»[185].
Человека же, которому не пришлось ни страдать, ни творить и который живет только книгами, Киплинг в стихотворении, напоминающем Дантову песнь, предоставляет его собственной жалкой участи:
Томлинсон умер на Беркли-сквер.
Тут же в апартаменты
Нагрянул – ух! – расторопный Дух
и – хвать за вихры клиента.
Хвать за вихры и в иные миры
его потащил поспешно.
И Млечный Путь, как брод под дождем,
во тьме зашумел кромешной.
Потом, как муха, пропел он глухо,
ослаб и пропал для слуха,
И вот уже Петр встречает у Врат
Томлинсона и Духа.
«Ответствуй, Томлинсон, – молвил Петр,
ответствуй громко и чинно,
Что доброго сделал ты для людей,
пока не пришла кончина?
На крохотной, одинокой Земле
какое ты сделал дело?»
Тут голая Томлинсона душа,
как кость под дождем, побелела.
<…>
И Ветер, дующий меж Миров,
пронзил его, словно шилом,
И Томлинсон начал рассказ о том,
что доброго в жизни свершил он.
<…>
«О князе московском я в книге прочел,
я слышал о нем к тому же,
Я думал о князе, как всякий другой, —
не лучше и не хуже».
«Дай нам пройти, не стой на пути», —
души сказали страдальцу.
Во гневе и скуке апостол Петр
ключи завертел на пальце.
«Ты думал, считал, читал, почитал, —
апостол промолвил зычно, —
Заклинаю телом бывшим твоим:
скажи, что ты сделал лично?»
И Томлинсон глянул назад и вперед:
позади без конца и края
Зияла Тьма – впереди него
сияли Ворота Рая.
«Я чувствовал, – молвил он, – я угадал,
я слышал новость, что некто
Писал о том, что некто писал
о каком-то норвежском субъекте».
«Ты чувствовал, ты угадал, – добро!
У Врат не стой на дороге:
Для праздношатаек и болтунов
места меж звезд – немного.
Взяв напрокат то, что молвил твой брат,
сосед и священник местный,
От Бога наград дождешься навряд:
Ему-то ведь все известно!
Так что путь держи ко Владыке Лжи
и Зла, торопись, не мешкай,
И… средь Адских Сфер вера Беркли-сквер
да будет тебе поддержкой!»
Затем Томлинсон летит вниз от звезды к звезде к воротам ада и надеется попасть хотя бы туда. Но сатана, похоже, не хочет его впустить, поскольку, даже чтобы попасть в ад, необходимо действовать. Человек бездействующий попросту не существует.
И Томлинсон глянул назад и вперед
и всюду почуял тиранство,
И вполз в бездомную душу его
Страх Нагого Пространства.
И Томлинсон начал: «Я слышал о том,
о чем толковали берлинцы.
О том же в бельгийской книжке прочел
я мненье французского принца».
«Ты слышал, читал, – добро!
Но, скажи, ты согрешил хоть однажды,
Когда от гордыни сгорал твой глаз,
а плоть – от греховной жажды?»
Вцепившись в решетку, промямлил в ответ
Томлинсон с миной унылой:
«Жену соседа я как-то познал,
сделав своею милой».
Черт усмехнулся и пару лопат
угля подбросил лишку.
«Ты это вычитал в книжке?» В ответ
Томлинсон молвил: «В книжке!»
И Дух швыряет Томлинсона в небытие, напоследок крикнув ему:
И… да будет с тобой твой Бог неживой,
разысканный в книжной строчке![186]
Получается, во вселенной Киплинга нет спасения для художника, для человека, который действует лишь на втором уровне? Выход есть – это уважение к своей профессии. Художник – человек действия, если не служит Искусству с прописной буквы «И», а пытается освоить ремесло, стать хорошим рабочим, а не «создавать Красоту» – с прописной «К». Такой великий урок преподал Дик Мэйзи в романе «Свет погас»: «Нам дано лишь изучить практические приемы своего ремесла, овладеть кистями и красками, вместо того чтоб им служить и ничего не бояться. Если у нас достанет терпения и времени развить свои возможности, мы бываем способны или не способны сотворить что-нибудь стоящее. Тут крайне важно умело и кропотливо овладеть самыми основами нашего ремесла. Но стоит нам только помыслить об успехе, о том впечатлении, какое наша работа может произвести на публику, допустить хоть малейшую мысль о дешевой популярности – и сразу же мы теряем свою творческую силу, свежесть манеры и все прочее. Я, по крайней мере, в этом убедился. Вместо того чтоб спокойно обдумывать работу и отдавать ей все свое мастерство, мы начинаем суетиться и думать о том, чего не в силах ни ускорить, ни остановить хоть на мгновение. Понимаешь?»[187] Именно так художник может обрести свое место в Раю Героев, куда увлекут его англо-индийские валькирии в белых полотняных шлемах.