«Киплинг, – пишет Роберт Грейвс, – это литературный образ Британской империи…» Литературный образ Британской империи? Вот уж явно недостаточно, чтобы объяснить водоворот благородных чувств, в который творчество Киплинга ввергло такое множество молодых французов, едва появились первые переводы. «Ким», «Сталки», «Книга Джунглей» в то время сделались нашими любимыми книгами. В переписке Ривьера и Алена Фурнье[148] я обнаруживаю отголоски собственного восхищения и восторга моих лицейских однокашников. Ах, как же мало мы размышляли о британском империализме, зачитываясь книгами «Сновидец» или «Строители моста». В произведениях Киплинга мы искали не только дивное повествование, но прежде всего героическое представление о жизни.

Это представление не было ни исключительно британским, ни исключительно имперским. Киплинг показал, что оно одинаково как для римского чиновника в Галлии или Британии, так и для английского офицера, отрезанного от своих в Гималаях, или одинокого французского офицера в Атласских горах. Оно также не являлось исключительно военным или колониальным. Киплинг, какова бы ни была изображенная им среда, всегда обнаруживал постоянную и необходимую иерархию, каркас героического общества, которое формируется всякий раз, когда группе людей предстоит выполнить сложную задачу.

Превозмогая лень, зависть, страх, властолюбие и желание или хотя бы пряча эти страсти под маской молчания, герои побеждают хаос, который, не прояви они бдительность, привел бы все общество в состояние беспомощности. Когда герои выбиваются из сил, а порядок почти восстановлен, их сменяют великие управители. Эти «великие сахибы» сильны, осторожны и молчаливы. «Великие сахибы, обсуждая дела, используют очень мало слов, говоря между собой, и еще меньше, когда общаются с посторонними», – замечает один туземный мудрец. Благодаря умению и самообладанию государственные мужи некоторое время сохраняют созданные героями общества. Затем видимая прочность порядка внушает эгоистам и болтунам такую уверенность, что они выдвигаются в первые ряды. И тогда начинается правление бунтовщиков и жуиров, которые разрушают все общество, и цикл начинается сначала.

Киплинг изобразил три класса людей. Людей действия, героев-основателей – он узнал их совсем молодым, в Индии. «И горжусь я, оставляя труд и муку за спиной, что мужчины разделяли эту каторгу со мной»[149]. Человек действия присутствует во всем творчестве Киплинга, это он строит мосты, кормит голодных, командует гуркхскими стрелками[150], владеет хлопковыми плантациями. Его характер очень прост: для него не существует ни любви, ни семьи, пока не завершен каждодневный труд. Он никому не доверяет заменить себя, разве что другим людям действия: они моложе, но во всем подобны ему, и он относится к ним как к сыновьям, заставляя их работать как проклятых. Однако он не уступит никому другому чести принудить его к неустанному труду, который добровольно берет на себя сам.

Человек действия постоянно наталкивается на дикое сопротивление вселенной. Задумать мост, начертить его – труд относительно легкий; человек один на один с бумагой. Однако, начав строительство, приходится считаться с цепями, которые скользят, с блоками, которые ломаются, с рабочими, которые бунтуют, а главное – с яростью реки и с постоянно сопутствующим гневом богов. Ибо боги испытывают отвращение к победам людей; греки прекрасно это знали. Герой с безукоризненным равнодушием принимает подобные удары судьбы.

Если народ – это такие люди, тогда из печальных стечений обстоятельств он умеет извлечь урок и поражение становится для него оружием, с помощью которого будут одержаны грядущие победы. Так, после сильнейшего удара по самолюбию, каковым стала для Англии Трансваальская война, Киплинг советует своей стране почерпнуть из самой этой боли силы для нового броска.

«Это было нашим заблуждением, нашим величайшим заблуждением – и теперь мы должны извлечь из него урок. У нас сорок миллионов причин для неудач, но оправдания нет ни единого. А потому чем больше мы будем работать и чем меньше болтать, тем большего добьемся. Мы получили великий урок – и благодаря ему еще можем стать великой страной»[152].

Герой служит не ради славы, не ради денег, а за честь служить. «Скотт служил восемь лет в ирригационном департаменте и получал восемьсот рупий в месяц при условии, что если он верно прослужит государству еще двадцать два года, то может выйти в отставку с пенсией рупий четыреста в месяц»[153]. Почти всегда, если герой на своей должности трудится хорошо и с пользой, в тот момент, когда он уже полагает, что всего добился, он узнает, что его сместили и другой пожнет все плоды, и в этом автор тоже видит прекрасную возможность проявить нравственную дисциплину.

Подобное общество героев, построенное практически по единому образцу, существовало всегда: в римском легионе и в англоиндийском полку, в учреждениях – например, на заводах. На самом верху находится Вождь, который имеет планы, руководит и приводит в движение, настоящий Вождь, ибо Киплинг не испытывает ни симпатии, ни снисхождения к тому, кто занимает положение незаслуженно. Ему нравится в «Поправке Тодса» демонстрировать нам неведение некоторых «советников» и то, как их может просветить ребенок. В книге «Пак с Волшебных холмов» он с удовольствием выводит Максима – всемогущего военачальника, вскоре он, может, даже станет императором Рима, однако ему запросто угрожает центурион. И он непримирим к волочащемуся за женами своих подчиненных апоплексическому полковнику. Но Киплинг столь суров к недостойному вождю, потому что знает цену вождю истинному.

Подле вождя – младший по званию. Он совершает героические поступки и уводит беседу в сторону, если кому-то вздумается заговорить о них. Именно он однажды сменит вождя, однако он никогда не думает об этом дне и будет потрясен, если кто-либо об этом упомянет. «Адъютанту дали новое назначение; и Коттар радовался за него, потому что он восхищался адъютантом и не мог представить себе, кто мог бы быть настолько значительным, чтобы занять его место; поэтому он чуть было не упал в обморок, когда эта мантия опустилась на его собственные плечи и полковник сказал ему несколько любезных слов, заставивших его покраснеть»[154].

На следующей ступени в армии мы обнаруживаем сержанта, на стройке – бригадира. По-своему он тоже вождь. Киплинг с большим почтением относится к сержанту. Когда Англия хочет сделать из фараона человека, она посылает к нему сержанта Имярек. «Не было ни Графа, ни Барона. / Был простой, обычный человек, / Что науку и тупице преподнес бы по крупице, – / Наш Сержант – / Сержант британский Имярек»[155]. Если вождь правит благодаря своим героическим достоинствам, младшему офицеру вменяются в обязанность уважение к дисциплине и отличная результативность.

И наконец, в последнем ряду народа героев (последнем по классификации, но не по ценности и значимости) идут бравый солдат и хороший рабочий. Это о них Киплинг написал одно из лучших своих стихотворений:

Когда сыны Марфы служат в армии, имя им – Томми Аткинс[157]:

А теперь, как положено во всякой системе мира, в произведениях Киплинга следует против Сил Добра выставить Силы Зла. Если Человек Действующий для Киплинга – это бог света, Ормузд, то Человек Говорящий – это Ариман, бог тьмы. Когда Человек Говорящий намеревается контролировать Человека Действующего, Киплинг становится жестоко-насмешливым. Мы чувствуем, как он ликует, когда член парламента Пейджет, утверждавший, что жара в Индии – это миф, испытывает на себе песчаные бури, печеночные колики и со слезами говорит о своем home[159]:

Тема Пейджета вновь возникает в истории «Маленькие хитрости». Здесь мы видим, как некоторые люди действия, управляя провинцией и предаваясь своему любимому спорту – охоте на лис, смогли близко узнать коренных жителей долины Нила; они стали наблюдать за ирригационными каналами и плотинами и в конце концов озаботились их содержанием в исправности. Тут появляется Человек Говорящий, разумеется не способный понять столь неделовой подход. Он вмешивается во имя великих принципов, чтобы прекратить это безобразие, и становится всеобщим посмешищем.

Политика Киплинга – политика самоотречения и аристократизма. Улей процветает, пока пчелы работают, соблюдают закон и кормят королеву. И он пропал, если молодые пчелы принимаются подвергать правила сомнению, прислушиваться к моли, которая твердит о необходимости «лелеять своих товарищей по труду». Киплинг совершенно не склонен к сентиментальности. Закон улья гласит: для того чтобы не дать проникнуть в него бабочке «мертвая голова», следует возводить восковые перегородки, но молодые пчелы-реформаторы смеются над этими страхами:

«– Что за глупости, – сказала пчелка-однодневка. – Во-первых, я никогда не слышала, чтобы Мертвая Голова входила в улей. Люди так не делают. Поверьте Мертвой Голове, и она будет доверять вам. Строительство восковых перегородок указывает на отсутствие доверия. Именно об этом говорит наша дорогая сестра в сером.

– Вот именно, – сказала моль, – в перегородках нет ничего английского, они не более чем провокация и влекут за собой лишь бессмысленные потери воска, столь необходимого для более возвышенных и более практичных целей. Если бы мне было дозволено преподать здесь небольшой урок толерантности, естественной доброты по отношению к этой старинной страшилке, которую вы называете Мертвой Головой, жизнь моя была бы прожита не зря»[161].

Улей, где допускаются такие дискуссии, однажды будет окурен пасечником, а его пчелы позорно погибнут; и действующие подобным образом народы будут наказаны Богом Сражений.

Из-за того что Киплинг воспевал достоинства дисциплины и самоотречения, многие либеральные критики сочли его позицию враждебной идее свободы. Это неверно. Он полагал, что свобода – это не анархия, а напротив, она в высшей степени зависит от соблюдения закона. Человек, по мнению Киплинга, ценой определенных жертв может стать благородным и цивилизованным существом, но в естественном состоянии это жестокое и опасное животное, подверженное таким слабостям, как страх и безумие. Выстроенный Киплингом образ человеческого мира довольно близок библейскому: «Земля дрожит от гнева, и темен океан… От гордости и мести, и низкого пути, от бегства с поля чести незримо защити…»[162] Даже те его герои, которые являют нам образец самообладания, добились этого только благодаря победе над собой. Но где-то в глубине таится опасный зверь.

«Из Человека, будь то англичанин или индус, необходимо изгнать дикаря: он пробуждает и приводит в движение сильные глубинные жизненно важные инстинкты, которые привлекают его своей мощью, потому что они напрягают и потрясают всякую личность, так что из нее брызжет вся содержащаяся в ней энергия… Одна и та же убийственная ревность застилает красной пеленой глаза афридиев[163] и уроженцев Йоркшира. Лежа с двумя товарищами в траве на отроге Гималаев и подстерегая человека в ожидании момента, когда можно будет выстрелить, рядовой Леройд[164] рассказывает им историю своей первой любви. Ему вспоминается лицо соперника, которого однажды захотелось убить в угольной шахте в Ланкашире, и его вновь охватывает жажда убийства. Речь становится взволнованной, прерывистой, затрудненной; он начинает заикаться; глаза вылезают из орбит и смотрят в одну точку; он погружается в кровавое видение; в этот момент он оскаливается, „его губы приподнимаются над желтыми зубами, и на его налитое кровью, побагровевшее лицо становится неприятно смотреть“»[165].

А посему необходимо, чтобы Закон и соблюдение Закона упорядочили бы этот порочный хаос.

Даже в джунглях есть закон, который соблюдают животные. Когда под влиянием злобного тигра стая волков перестает слушаться старого вожака Акелу, удача тотчас покидает клан, лишившийся предводителя. Кто-то из волков охромел, попав в капкан, кто-то волочит лапу, перебитую ружейным выстрелом, кто-то запаршивел, потому что съел какую-то мерзость. И когда Маугли приносит им полосатую тигриную шкуру, один из них завывает: «Будь нашим вожаком, о детеныш! Нам опротивело беззаконие, и мы хотим снова стать Свободным Народом».

Только закон и повиновение превращают хаос в порядок. Киплинг описывает финал парада в Индии, и движение этого множества людей представляется ему символом устрашающей мощи народных масс – мощи, которая благодаря дисциплине преобразуется в красоту:

«Движение войск прекратилось; почва успокоилась; вся линия войск салютовала; тридцать оркестров заиграли сразу. Наступил конец парада, и войска под дождем направились к своим лагерям.

И я услышал, как старый, седой, длинноволосый начальник племени из Центральной Азии, приехавший вместе с эмиром, задавал вопросы одному туземному офицеру:

– Скажите, – спросил он, – как могли сделать эту удивительную вещь?

Офицер ответил:

– Было дано приказание, его выполнили.

– Да разве животные так же умны, как люди? – продолжал спрашивать азиат.

– Они слушаются, как люди. Мул, лошадь, слон или вол, каждый повинуется своему погонщику; погонщик – сержанту; сержант – поручику; поручик – капитану; капитан – майору; майор – полковнику; полковник – бригадиру, командующему тремя полками; бригадир – генералу, который склоняется перед приказаниями вице-короля, а вице-король – слуга императрицы. Вот как делается у нас.

– Хорошо, если бы так было и в Афганистане, – сказал старик, – ведь там мы подчиняемся только нашей собственной воле.

– Вот потому-то, – заметил офицер туземцу, покручивая свой ус, – вашему эмиру, которого вы не слушаетесь, приходится являться к нам и получать приказания от нашего вице-короля»[166].

Тут мы улавливаем очень простую и очень ясную мысль Киплинга. Тем, кто не способен сам выбрать себе вождя, придется покориться чужим вождям. «Свобода, – говорит Аристотель, – это умение подчинять и подчиняться». Народы, не соглашающиеся подчиняться, утратят также и право подчинять. Итак, повторим еще раз: Киплинг не враждебен свободе; он всего лишь излагает неукоснительные и неизбежные ее условия. Этот Закон с прописной буквы, о котором он так часто говорит, является для него естественным плодом тысячелетней человеческой мудрости. Она не могла бы появиться из болтовни собраний или голосований толпы. Она есть. И может быть преобразована лишь мудрецами, которые способны документально зафиксировать существующий закон.

Сама идея голосования неоднократно подвергалась нападкам Киплинга. Где-то он говорит о том, что существуют два метода правления: считать головы или рубить их. Читатель порой задумывается, уж не склоняется ли Киплинг естественным образом ко второму. О всеобщем голосовании он сочинил жестокий рассказ «Как голосованием признали землю плоской»[167] – поразительное предвидение, где он описал человечество, которым наконец управляет здравомыслящий, объективный скрытый совет, и вдруг один американский город восстает, решив, что ему хотят вернуть право голосования.

Но если Киплинг не испытывает особого почтения к массовому избирателю, то к человеку из народа он относится с уважением. Он с удовольствием рассказывает о семействе фермера Хобдена, которое из поколения в поколение вот уже больше тысячи лет владеет одним и тем же участком земли и обрабатывает его. Римлянин, нормандец, сакс – сеньор былых времен и нынешний финансист могли думать, что покупают ферму. Тогда как на самом деле все они подчинились непрерывающемуся роду Хобденов. Ибо только тот способен сохранить то, что имеет, кто трудится и кто достоин того, чем распоряжается.