Редьярд Киплинг – сын талантливого книжного иллюстратора Джона Локвуда Киплинга. Мать писателя, Алиса Макдональд, была дочерью священника методистской церкви, ее сестры вышли замуж, одна за Бёрн-Джонса[128], другая за художника Эдварда Пойнтера, а третья – за промышленника Альфреда Болдуина, отца Стэнли Болдуина, позже ставшего главой партии консерваторов и премьер-министром Великобритании.

Джон Локвуд Киплинг был директором школы Изящных искусств в Бомбее, и Редьярд родился в Индии (в 1865 году), где прожил до пяти лет. Его кормилицей была одна из многих описанных им «айя»[129], так что, еще не научившись говорить по-английски, он освоил хиндустани, лингва франка Северной Индии, представлявший собой своего рода ключ к пониманию бесчисленных наречий, «распространенных между Гималаями и мысом Корморан». В детстве Киплинг думал и мечтал на хиндустани. Мы легко можем представить его болтающим с коренными жителями, которые заваливали его подарками. Как и все англо-индийские дети, он восхищенно слушал их истории и больше смыслил в особой природе Индии, чем многие члены законодательного собрания.

Поскольку у ребенка было слабое здоровье, родители решили увезти его из Индии. И отправили пятилетнего сына в Портсмут, где поручили заботам семьи отставного морского офицера. В одиннадцать лет мальчик поступил в училище «Юнайтед-сервисез-колледж» в Вестворд-Хо[130]. В стихотворении, предваряющем книгу «Сталки и компания», он вспоминает, чему учили в британских школах: характер важнее знаний; человек, не слишком задумываясь и не споря, должен выполнять повседневную работу; и наконец, быть полезным своей команде и подчиняться командиру.

В семнадцать лет Киплинг получил от этих мужей славных все наставления, которым должен следовать молодой англичанин, чтобы начать взрослую жизнь. Он возвращается в Индию. К тому времени его отец становится хранителем Лахорского музея. С описания этого музея, который туземцы называют Домом чудес, начинается роман Киплинга «Ким». Чтобы заработать на жизнь, Редьярд поступает на службу в должности помощника главного редактора «Гражданской и военной газеты»[132]. Возможность наблюдать за передвижением по кабинетам редакции самых разнообразных репортажей, людей и событий – колоссальный опыт для писателя.

«Редакция притягивает к себе людей всевозможных сортов, и это не идет на пользу порядку. Дамы из зенана-миссии умоляют редактора немедленно бросить все и отправляться делать репортаж о христианской церемонии награждения на задворках какой-то деревни, затерянной в непроезжей глуши; обойденные по службе полковники, усевшись поудобнее, излагают замысел серии из десяти – двенадцати – двадцати четырех передовых статей на тему „По старшинству или по заслугам“; миссионеры интересуются, почему им не позволяют, помимо традиционных способов поношения собратьев по ремеслу, оскорблять их и из-под неуязвимого „по мнению редакции“; севшие на мель гастролирующие театры заявляются всей труппой и уверяют, что сейчас оплатить рекламу не могут, но по возвращении из Новой Зеландии или с Таити вернут долг с процентами; изобретатели механических опахал и несокрушимых мечей, колесных осей и вагонных сцепок приходят в редакцию, располагая неимоверным количеством чертежей, патентов и свободного времени; чайные компании, вооружившись редакционными перьями, неторопливо доводят свои рекламные проспекты до совершенства; секретари танцевальных комитетов требуют полнее описать блестящий успех последнего бала; врываются незнакомые дамы со словами: „Будьте любезны незамедлительно отпечатать сотню дамских визитных карточек“ (ведь это, вне всякого сомнения, входит в обязанности редактора); и всякий беспутный бродяга, кочующий по Великому Колесному пути, не преминет предложить свою кандидатуру на должность корректора. И все время звонит телефон, и в Европе убивают королей, и империи грозятся: „Придет и ваш черед!“, и мистер Гладстон обещает навлечь все кары небесные на британские доминионы, и черные мальчишки-курьеры гудят, как усталые пчелы: „Ру-ук-пись чай-ха-йех“ („просят рукопись сдавать“), а добрая половина газеты все еще пуста, как Мордредов щит»[133].

Этот юный редактор время от времени публикует в своей газете стихи. Юмористические и зачастую довольно безжалостные, описывающие жизнь англоиндийцев. Те из читателей «Гражданской и военной газеты», которые обладали литературным вкусом, должны были сразу угадать в нем гения, поскольку ни один поэт (даже молодые Байрон или Гюго, с юности мастерски владевшие литературной формой) не ступил на путь творчества столь поразительным образом. В первых же поэмах Киплинга проявилась его мощная и горькая философия, весь свойственный ему юмор. В 1886-м в возрасте двадцати одного года он объединяет их в сборник, который издается в Лахоре под названием «Departmental ditties»[134].

Затем Киплинг поступает в более солидную газету, «Пионер», выходившую в Аллахабаде, и в течение двух лет публикует все у того же местного англоиндийского издателя множество небольших сборников рассказов: «Простые рассказы с гор», «Три солдата» и, наконец, «История Гедсбая». Все три шедевра увидели свет, когда их автору было всего двадцать три года. Прозаик дебютировал не менее уверенно, чем поэт. Чем он хотел заниматься? Кем хотел стать? Тогда он еще и сам не знал. Его первые рассказы наводят на мысль об этаком Мопассане экзотических стран. Мир, который он описывает, – это прежде всего мир Симлы[135], горного курорта, куда англоиндийцы отправляют летом своих жен и детей, чтобы уберечь их от нездорового климата.

Здесь много женщин, отдыхающих без мужей, и много холостяков, также отправившихся сюда, чтобы подлечиться или развлечься, а среди них – несколько крупных чиновников, всегда готовых сменить деятельное покровительство мужа на незначительную благосклонность жены. Все это Киплинг описывает со свойственной ему беспощадностью. Но уже по «Истории Гедсбая» и «Трем солдатам» мы начинаем понимать, что все эти блеклые чувства и административные интриги не являются для него главным в жизни. Значение имеют добродетели, преподанные ему в Вестворд-Хо мужами славными, и то роковое столкновение, которое постоянно происходит между этими добродетелями и внешним миром.

Когда эти небольшие сборники в серых обложках достигли Лондона, британцы пришли в восхищение. Как ни странно, до сих пор об империи было написано мало книг, отмеченных воображением. «Разумеется, поначалу, – пишет Роберт Грейвс[136], – приверженные старой традиции англоиндийцы с большим беспокойством и даже неприязнью отнеслись к Киплингу. „Куплеты заморского департамента и другие стихи“, с намеками на корсеты, розовые домино и обхваченные чужими мужьями талии, казались омерзительной книгой. „Простые рассказы с гор“ вызвали возмущение. Адюльтер подавался там как порок, вполне естественный. Право, эта Симла могла бы быть Парижем! Но в Лондоне все иначе». Симла представлялась такой далекой, такой экзотической. Но был у этих рассказов и подтекст: в них присутствовал и нравственный пафос, и ощущение имперского братства, что трогало англичан, а вскоре, поскольку жизнь в очередной раз подражала искусству, должно было привести англоиндийцев к тому, чтобы возвыситься над самими собой и сделаться похожими на собственные портреты.

Успех был незамедлительный и ошеломляющий. Английский издатель напечатал второй тираж; критики кричали о чуде. Успех был почти опасным. В романе «Свет погас» Киплинг описывает соблазны, подстерегающие молодого, весьма преуспевающего художника, и, конечно, адресует самому себе советы, которые дает его герою пожилой почитатель:

«…если ты не будешь соблюдать величайшую осторожность, то станешь рабом чековой книжки, а это смерть. Тебя опьянит – уже почти опьянила – жажда легкой наживы. Ради денег и своего дьявольского тщеславия ты станешь писать заведомо плохие картины. Намалюешь их целую кучу, сам того не заметив…»[137]

Но этот молодой человек умеет, достигнув успеха, сохранять здравомыслие, и я не думаю, что Киплинга когда-нибудь можно было упрекнуть в том, что он описывает то, чего не знает. К этому моменту он уже совершил большие путешествия и во время одного из них, в Америку, женился на дочери американского издателя Кэролайн Бэйлстир. К тридцати годам Киплинг опубликовал бо́льшую часть своих индийских историй, кроме «Кима» – самой прекрасной из них, которая увидела свет лишь в 1901-м.

Из рассказа его французского переводчика Робера д’Юмьера[138] мы узнаём, каким был Киплинг к моменту своего возвращения в Англию. Он поселился в небольшой деревушке Роттингдин, в окрестностях Брайтона. «Поэту не дать больше тридцати. Его глаза особенно привлекают внимание; за стеклами неизменных очков они полны света, доброжелательности, живости и жажды познания жизни во всех ее формах. Тело его обладает своеобразным проворством, нет тех размеренных жестов, которые свойственны обычному англичанину…» Робер д’Юмьер отмечает, что речь Киплинга часто прерывалась смехом. Редьярд назвал ему своих любимых французских авторов: Рабле, Мопассан… «Знаете ли вы Лоти? Он хороший морской офицер? Я имею в виду, с профессиональной точки зрения»[139]. В высшей степени киплинговский вопрос. Затем Киплинг признается Роберу д’Юмьеру, что испытывает ужас перед сентиментальными романами: «Возможно, дело в моем восточном воспитании, но в романах мне не нравятся женщины вне дома. В реальной жизни они очаровательны, но в литературе их слишком много. Есть столько других сюжетов…» Этот портрет говорит о молодом, бойком, изумительно живом и остром уме.

В то время Киплинг имел успех, выходящий далеко за рамки литературного. В 1900 году Шеврийон[140] рассказал в предисловии к французскому переводу Киплинга, что англичане находят в его поэмах одновременно национальный и религиозный идеал: «В песнях и балладах, которые сегодня повторяют в казармах, на кораблях и плантациях, Киплинг упоминает бога, который проявляет удивительное единство с Англией». В одном стихотворении воспевается и море, вспаханное англичанами, и откормленные мясом люди, и Сити незримая мощь, и Вестминстер, «аббатство, что славу Сада сплотило вокруг алтаря»[141]. Вот тот центр, из которого исходит таинственный флюид, собирающий в единую жизнь столько жизней отдельных людей и целых групп… Граждане империи – сплоченный народ не только потому, что они одной крови, но потому, что чтут закон.

Такова основная мысль и чувство знаменитой «Отпустительной молитвы» – гимна, который Киплинг написал на следующий день после юбилея королевы… «Lest we forget, lest we forget…»[143]

В одной из своих книг Уэллс также отметил значение, которое киплингизм имел для молодых людей. «Но в середине 1890-х годов эта маленькая фигурка, в очках, с усами, с толстым подбородком, с усиленной жестикуляцией, с выкриками мальчишеского увлечения сильною властью, с лирическим восторгом перед звуками, цветом, перед самым запахом империи, сделалась как бы национальным символом. Он удивительно овладел нами, цитаты из его звучных стихов были у всех на языке, сам слог наших разговоров изменился под его влиянием. Что, в сущности, дал он мне? Он сильно помог расширению моего географического понимания, он дал мне слова для выражения того желания дисциплины, самоотвержения, организации сил, каких не было у социализма нашего времени, нет и у теперешнего социализма»[144].

Так что к 1900 году Киплинг становится рупором империи. В это время, как следствие империалистической доктрины, начинается война в Трансваале, и трудности этой войны, ее продолжительность и разочарования, которые она принесла английскому народу, вызвали определенную реакцию. Эта реакция будет иметь заметный политический результат, ведь именно она повлечет за собой либеральные настроения 1906 года. Она также окажет длительное и несправедливое влияние на литературную репутацию Киплинга. На протяжении некоторого времени политические страсти не позволят либеральным критикам признать, что гений Киплинга совершенно независим от политических идей.

«Мы согласны, – говорит г-н Ле Гальенн[145], – что для поддержания империи необходимы определенные добродетели и что всякой нации следует верить в себя, но не с тем, что Господь следит за нашими победами, и не с тем, что победа империи может представлять собой христианский долг. Киплинг говорит нам о Бремени белых[146]. Да, мы взяли на себя Бремя белых людей, но тогда, когда это Бремя было выгодно нам, когда это было в наших интересах. Разве мы кричали о Бремени белых, когда речь шла о спасении Армении?» И, пародируя знаменитую «Отпустительную молитву» Киплинга, Ле Гальенн пишет:

После жизни в Индии, Соединенных Штатах и Трансваале Киплинг удалился в английскую деревню, и многие его почитатели подумали, что он перестанет писать. Он нашел своих героев на больших дорогах Кима. Станет ли он отныне жить воспоминаниями? Отыщет ли среди фермеров Сассекса масштабные сюжеты? Современники сомневались.

Книга «Пак с Волшебных холмов» оказалась одновременно неожиданностью и предметом нового восхищения. Переселившись, Киплинг сумел обновиться и остаться Киплингом. При этом не покидая собственного сада. Дети в книге – это его дети. Ручей, который «за долгие века проложил себе глубокое русло в мягкой почве долины»[147], – тот самый, что протекает ниже его лугов. Мельница, феодальный замок – у него по соседству. Великие сюжеты всегда просты. На этой земле древней цивилизации сменяли друг друга крестьяне-туземцы, римские легионеры, нормандские бароны. Киплинг воскресил их для своих детей.

После войны, на которой он потерял сына, Киплинг живет вдали от каждодневной городской суеты, в усадьбе Бейтманс-хаус с прекрасным садом. Гости, посещавшие писателя в то время, находят его весьма энергичным. Взгляд под густыми бровями все такой же острый; голос остался молодым и бодрым. Я не знаю манеры разговора, которая яснее, чем речь Киплинга, сообщала бы собеседнику ощущение, что он присутствует при гениальном, иными словами, стихийном и достоверном выражении мыслей. Если в Англии на некоторое время молодежь как будто несколько отдалилась от его творчества, это ни в коем случае не обеспокоило Киплинга: по его мнению, каждое поколение должно найти свой способ чувствовать, свой подход к жизни. И сколь безмятежно писатель принимает частичное затмение своей славы, столь же равнодушно он, похоже, взирает на ее новый блеск.