Пуаро вернулся на свое место и сел, мурлыча что-то себе под нос.

– Жаль, что она так сметлива, – пробормотал он.

– Кто?

– Меган Барнард. Мадемуазель Барнард. «Слова!» – выпалила она. Сразу поняла, что мое ораторство ничего не стоит. Остальные приняли все за чистую монету.

– По-моему, ваша речь звучала очень правдоподобно.

– Вот именно – правдоподобно, как раз это-то она и подметила.

– Значит, вы сами не придавали значения тому, что говорили?

– То, что я сказал, можно было бы выразить одной фразой. Я же повторял одно и то же, и никто, кроме мадемуазель Меган, этого не заметил.

– Но зачем вы это делали?

– Просто, чтобы как-нибудь начать. Чтобы внушить им всем мысль, что их ждет какая-то работа, просто, чтобы завязать разговор.

– Итак, вы не верите, что хоть один из намеченных пунктов что-нибудь даст?

Пуаро усмехнулся.

– О, это всегда может случиться! Среди трагедии начинается комедия.

– Что такое?

– Житейская драма, Гастингс! Подумайте немного. Простая житейская трагедия сводит вместе три группы разных людей. И сейчас же начинается вторая драма – совсем особняком. Помните мое первое дело в Англии? Как давно это было! Я свел двух любящих очень простым средством: арестовал одного из них по обвинению в убийстве. Никакими другими средствами их нельзя было помирить. Среди смерти, Гастингс, кипит жизнь! Кстати, я не раз замечал, что убийство – отличная сваха.

– Ну, это уж слишком! – возмутился я. – Я убежден, что ни один из этих людей не думает ни о чем, кроме...

– Ах, мой дорогой друг, а вы сами?

– Я?

– Mais oui, проводив их, вы вернулись в комнату напевая.

– Напевать можно, не имея никаких задних мыслей.

– Безусловно. Но мелодия выдала ваши мысли.

– Неужели?

– Да. Напевать очень опасно: можно случайно выдать свои бессознательные мечты. Если я не ошибаюсь, эта песенка родилась в дни войны.

И Пуаро запел невыносимым фальцетом:

– Что могло бы лучше обличить вас? Mais je crois que la blonde l'emporte sur la brunette![47]

– Право же, Пуаро!.. – воскликнул я краснея.

– C'est tout naturel[48]. Разве вы не заметили, как внезапно вспыхнула симпатия между Франклином Кларком и мадемуазель Меган? Как он смотрел на нее? И как это рассердило мадемуазель Тору Грей? А Дональд Фрейзер...

– Пуаро, – перебил я, – вы неисправимо сентиментальны!

– Вот уж в чем меня меньше всего можно упрекнуть! Это вы сентиментальны, Гастингс.

Я собирался горячо оспаривать это утверждение, но тут дверь отворилась – и к моему удивлению, в комнату вошла Тора Грей.

– Простите, что я вернулась, – ровным голосом произнесла она. – Но мне хотелось бы кое-что сказать вам, мосье Пуаро.

– Пожалуйста, мадемуазель, прошу вас, садитесь.

Она села и помолчала, точно собираясь с мыслями.

– Дело вот в чем, мосье Пуаро. Говоря обо мне, мистер Кларк только что деликатно сказал вам, что я покинула Комбсайд по собственному желанию. Он добрый и тактичный человек, но, в сущности, дело обстоит совсем не так. Я собиралась остаться – там еще непочатый край работы с коллекцией сэра Кармайкла. Но леди Кларк пожелала, чтобы я уехала. К ней нужно отнестись снисходительно: она очень больна, и ум ее несколько затуманен теми лекарствами, которыми ее пичкают. Она стала подозрительной и капризной. Почему-то она невзлюбила меня и потребовала, чтобы я покинула дом.

Я не мог не восхищаться мужеством девушки. Тора Грей не пыталась истолковать факты желательным для себя образом, как поступили бы многие на ее месте, а с удивительной прямотой сразу изложила обстоятельства своего ухода. Она растрогала меня, и я сочувствовал ей всей душой.

– Вы прекрасно поступили, придя к нам и рассказав, как было дело! – сказал я.

Она слегка улыбнулась.

– Всегда лучше держаться правды. Я не хочу прятаться за рыцарские качества мистера Кларка. Он удивительно благородный человек!

Тора произнесла эти слова с большой теплотой. Очевидно, она ставила Франклина Кларка очень высоко.

– Вы поступили честно и правильно, мадемуазель, – сказал Пуаро.

– Для меня это было большим ударом, – печально произнесла Тора. – Я никак не думала, что леди Кларк до такой степени не любит меня. Мне даже казалось, что я ей нравлюсь. – Она плотно сжала губы. – Век живи – век учись.

Тора встала.

– Вот и все, что я хотела вам сказать. До свидания.

Я проводил ее в переднюю.

– По-моему, она поступила очень честно, – сказал я, вернувшись в комнату. – У этой девушки есть мужество.

– И расчетливость, – добавил Пуаро.

– Что вы хотите сказать?

– То, что она умеет смотреть в будущее.

Я взглянул на него, не понимая, что он имеет в виду.

– Но ведь она в самом деле прелестная девушка.

– И к тому же прелестно одевается. Этот креп-марокен и воротник из чернобурки... Dernier cri![49]

– Вам бы быть портнихой, Пуаро! Вот я никогда не замечаю, как люди одеты.

– Тогда вам следует вступить в колонию нудистов.

Я готов был вспылить, но Пуаро внезапно переменил тему:

– Знаете, Гастингс, я не могу избавиться от ощущения, что во время нашего сегодняшнего собрания уже было сказано что-то важное. Странно, я никак не могу ухватить, что же это такое. Просто какое-то смутное впечатление, проскользнувшее в моем уме. Я вспомнил о чем-то, что я уже видел, или слышал, или заметил...

– Это связано с Черстоном?

– Нет, не Черстон... раньше... Ну, неважно, это впечатление еще вернется.

Он посмотрел на меня (может быть, я слушал его не очень внимательно) и рассмеялся.

– Она – ангел, не так ли? – сказал он и снова стал напевать: – «Прилетела из рая, в Швеции лишь отдыхая...»

– Пуаро, – сказал я, – идите к черту!