— Мне нужно уехать на некоторое время.

— Конечно, если ты хочешь уехать, если чувствуешь, что должна оставить меня, я не стану стоять у тебя на пути. Ты взрослая женщина, Корделия. Ты вольна делать все, что пожелаешь, я понимаю. Не вини себя. Какая молодая девушка хочет сидеть взаперти со своим старым дураком отцом?

При обычных обстоятельствах Корделия просто поникла бы от такого вопиющего эмоционального шантажа. Сидя напротив отца за сосновым столом, за которым они только что поужинали, она глубоко вздохнула.

Типичный вздох для человека, решившего настоять на своем, каковы бы ни были препятствия.

Обстоятельства были необычные, и она не могла позволить себе роскошь поддаться печальным голубым глазам Клайва Рэмси.

— Самое большее — на неделю, папа.

Она посмотрела на жареную картошку, медленно остывающую на ее тарелке. Отодвинула тарелку в сторону и подалась вперед, опершись локтями о стол.

Когда-то ее отец был невероятно красив. Рослый, с такими же, как у нее, белокурыми волосами и светло-голубыми глазами. Время, горе и разочарования оставили свой след на его внешности, но и сейчас, в возрасте шестидесяти двух лет, он все еще оставался жилистым и сильным, хотя лицо избороздили морщины, а руки огрубели от тяжелой физической работы. Он заметно сутулился, отчего могло показаться, что этот некогда осанистый высокий человек прячется от жизни.

— Одна неделя? — Он вздохнул и попытался улыбнуться, но у него не получилось.

— Я знаю, ты думаешь, что стоит мне уехать, и уже никогда не вернусь, но… этого не будет.

Корделия подумала о предстоящем путешествии. Если она продержится там пять минут, то будет поражена. Снова нахлынула тошнота, и она отодвинула тарелку с уже остывшей едой еще дальше.

Беременна. Как это могло случиться? Ее месячные, обычно такие регулярные, запаздывали на десять дней, когда ей пришло в голову сделать тест на беременность. С тех пор она жила на нервах.

Лука остался еще на неделю, а потом уехал. Но таких последствий она не предвидела. Да, знала, что будет скучать по нему, потому что у них сложилась удивительная близость за чудесные три недели, проведенные вместе. Он проделал брешь в ее монотонной, предсказуемой жизни, и она знала, что потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к его отсутствию. Но она не ожидала такой глубины чувства потери и желания. Она физически тосковала по нему. Он мерещился в каждой комнате в доме, на углу каждой улицы в маленькой деревушке, где он стал таким привычным, что люди спрашивали о нем, когда он уехал.

И когда она закрывала глаза, его образ возникал у нее в голове с такой невероятной четкостью, что казалось, вот она откроет глаза и он будет стоять перед ней, высокий, загорелый и такой греховно сексуальный.

Но Лука ушел и даже не оглянулся. Ни эсэмэски, ни электронного письма, ни телефонного звонка. Ничего. Впрочем, он предупредил ее, что просто проезжал мимо, и предостерег от эмоциональной привязанности.

Корделия кивнула в знак согласия, сказала правильные слова и сделала прямо противоположное тому, о чем он просил.

Она рассмеялась в лицо здравому смыслу и с головой бросилась в отношения с парнем, который не верит в любовь.

И вот теперь она была беременна, и это походило на прогулку в густом тумане. Каждая мысль о том, что произойдет дальше, требовала таких усилий, какие она тратила в последние несколько дней, борясь с желанием заползти в свою постель, закрыть глаза и проспать сто лет.

Как оказалось, у судьбы нашелся отличный способ оживить ее и призвать к действию. Довольно тратить время на бесполезные мысли, прятаться под одеялом и притворяться страусом!

— И я не хочу, чтобы ты волновался, со мной ничего не случится. — Она отбросила страх перед неизвестностью, и на ее лице появилась ободряющая улыбка.

Ее отец ничего не знал о беременности, она расскажет в свое время. Когда наберется мужества. Но только не сейчас.

— Всякое бывает, — угрюмо ответил отец. — Мы оба это знаем.

— И мы должны двигаться дальше, папа.

Боже, как Корделия скучала по маме. Она обожала своего отца, но, господи, чего бы только не отдала за эмоциональную материнскую поддержку, возможеность взять ее за руку сейчас, когда так отчаянно в этом нуждалась.

— Ты молода. Мудрость юности мимолетна. Больше ничего не скажу, кроме того, что я буду скучать по тебе. Может быть, оставишь список того, что нужно сделать, пока тебя нет?

Корделия молча ждала, пока отец посмотрит на нее.

— Тебе не придется ни о чем беспокоиться в мое отсутствие, папа.

— Я весь день буду в море. — Он нахмурился. — Самый лов сейчас. У меня не будет времени разбираться с арендой. И готовить еду… Нет, забудь, что я сказал. Я могу купить несколько банок консервов. Печеные бобы. Суп. Поезжай, развейся, Корди. Ты заслужила.

Корделия подумала о том развлечении, которое ее ждет, и внутренне содрогнулась.

— Папа, — глубоко вздохнула она, — тебе не о чем беспокоиться. Ни о еде, ни об аренде, потому что Дорис всем займется вместо тебя.

Корделия ждала взрыва. Она почти закрыла глаза. Дорис Джонс была давней противницей ее отца. Пышногрудая блондинка, с характером, заставлявшим робеть перед ней сильных мужчин, положила глаз на Клайва.

Сколько Корделия себя помнила, она была конкурентом Рэмси в бизнесе.

— Мы могли бы стать командой, — отважилась она сказать много лет назад. — Мои три лодки и твои. Мы могли бы завести приличное маленькое дело.

Клайв кипел от ярости. Там и тогда она стала его врагом. Но судьба распорядилась так, что именно Дорис возьмет на себя ответственность, пока Корделия будет в отъезде, нравилось это отцу или нет.

Корделия понимала, что идет на риск. Если ее отец упрется, что она станет делать? Билет был забронирован, и, хотя эта поездка в Италию наполнила ее тошнотворными предчувствиями, это необходимо сделать. К лучшему или к худшему, парень, который исчез из ее жизни и не оглядывался назад, должен узнать о ребенке, которого он никак не ожидал.

Ее отец сдался.

— Все будет хорошо. — Корделия обняла его.

По крайней мере, для одного из них это будет хорошо.

— Не думай, что я не заметила, как вы с Дорис смеетесь в пабе за кружкой пива.

Клайв Рэмси покраснел и сердито посмотрел на дочь.

— Мужчина не может все время быть грубым, — возразил он, защищаясь.

Корделия выиграла этот раунд. Она не собиралась признаваться отцу, как случилась эта история с Дорис.

Если бы жизнь была сказкой, она смеялась бы над сумасшедшим совпадением, в результате которого оказалась между молотом и наковальней, пойманная с поличным, когда выходила из туалета, сжимая коробку с тестом на беременность, единственным человеком, который не должен был находиться поблизости. Но Дорис была там, ее распирало от любопытства, и она не переставала задавать вопросы, пока не выпытала правду. Корделии оставалось утешать себя мыслью, что в ее отсутствие, по крайней мере, отец будет хорошо накормлен. Дорис славилась своими пирогами.

— Значит, договорились…

Она с тревогой посмотрела на отца и увидела, что он заметно смягчился.

— Мне это не нравится…

— С арендой, конечно, нужно разобраться. Я понятия не имела… — «Я понятия не имела, что буду вынашивать ребенка, что страстное желание увидеть новых людей и новые места закончится кошмарным путешествием с целью доставить сообщение, которое определенно не скрасит жизнь Луки Барези…» — Я понятия не имела, что эта проблема возникнет сразу после того, как под влиянием момента заказала билет, чтобы уехать.

— Ну, Ирландия, я полагаю, не в миллионе миль отсюда. И я знаю, что ты давно хотела провести небольшое исследование относительно генеалогического древа твоей мамы.

Корделия ничего не сказала, но ее пальцы были крепко скрещены за спиной.

Она никогда не лгала и уж точно никогда бы не стала лгать отцу, но правда только прибавила бы ему седых волос.

Корделия слабо улыбнулась:

— Обещаю, все будет хорошо. — Она едва сдерживалась, чтобы не разразиться истерическим хохотом, потому что при ситуации, в которой она сейчас находилась, у нее было очень мало шансов на что-либо хорошее в обозримом будущем.

— Я уезжаю, и, возможно, нам обоим стоит взглянуть на это как на начало новой жизни. Для нас обоих. Может быть, для тебя даже лучше, если меня не будет все время рядом. А теперь пойду собираться. У меня заказано такси до аэропорта, и оно прибудет очень рано, так что давай сейчас попрощаемся, чтобы не будить тебя ни свет ни заря.

Корделия увидела слезы, собирающиеся в уголках отцовских глаз, и ее сердце сжалось. Ее уход мог все изменить в жизни того, кто много лет провел под игом долга и ответственности. Будущее предстало перед ней с пугающей неопределенностью. Она всю жизнь провела, тоскуя по тому, что лежало там, в огромном мире за тесными границами ее родной деревни, и теперь дверь была перед ней открыта, но что ждало ее за этой дверью?

Вероятно, это будет не то чудесное приключение, о котором она всегда мечтала.

Впереди всего одна неделя и непростой разговор, который ей предстоял. Но по крайней мере она хоть что-то увидит, подышит другим воздухом, взглянет на другой пейзаж.

Ей придется держать пальцы скрещенными, чтобы справиться со всем тем, что стояло между ними.

— Вас тут спрашивают.

Лука поднял глаза от электронного письма на компьютерном мониторе и взглянул на пожилого мужчину, который, постучав, неторопливо вошел в его кабинет.

Он принялся наводить порядок на его рабочем столе, неодобрительно ворча себе под нос.

— Роберто… — Лука сдержал вздох. Этот человек преданно служил ему с незапамятных времен и даже сейчас, когда ему было чуть за восемьдесят, считал себя обязанным выполнять часть своей прежней работы. Да будет так. — Нет никакой необходимости убирать на столе. Я знаю, где все находится. А что до посетителя, то я занят, и любой, кто хочет меня видеть, должен будет условиться о встрече по обычным каналам.

У него было два личных помощника. Один решал вопросы частного характера, другой занимался всем, что требовалось для взаимодействия с неитальянскими клиентами, которых было очень много.

Личные помощники… наемная прислуга… еда, появившаяся как по волшебству… общественная жизнь, на которую оставалось очень мало свободного времени, особенно теперь, когда слухи о бракосочетании с Изабеллой распространились, хотя официального объявления сделано не было. В последнее время Лука чувствовал себя так, словно ему нужно было найти время в плотном рабочем графике даже для того, чтобы дышать.

Он нахмурился, беспокойно отодвинулся от стола и стал ждать, пока Роберто приведет все в порядок, к своему удовлетворению.

— Раньше такого не было, — ворчал Роберто, укоризненно качая головой. — Для личной встречи всегда находилось время. Просто поболтать. Все знали всех. Это была семья.

— Времена меняются. — Лука уже слышал эти упреки и раньше. Естественно, он не мог общаться со всеми, кто на него работал. Многочисленный персонал на его винодельне — практически все население двух деревень! Где уж тут было разговаривать с каждым человеком, который мог неожиданно появиться на пороге. — У меня нет возможности ни с кем встречаться в данный момент. Итак, у тебя все?

— Значит, я приглашу?

Лука взмахнул обеими руками и сдался. У него не возникло любопытства относительно личности посетителя. Теоретически дверь всегда была открыта для любого из его сотрудников.

На практике же дверь была иногда приоткрыта, а то и вовсе закрыта и надежно охраняема личным помощником номер один, который заботился о том, чтобы время босса не тратилось ни на что, даже отдаленно тривиальное. Обычно о порядке за священными стенами его кабинета, расположенного в одном из крыльев старого семейного особняка, заботилась Роза. К сожалению, сейчас она была в недельном отпуске, и, хотя Лука не был в восторге от этого, инициативу перехватил Роберто и стал неофициальным привратником.

— Пять минут, — резко бросил он, постукивая по циферблату часов, чтобы убедиться, что Роберто точно воспринял его указание. — А потом ты придешь и уведешь этого человека, кем бы он ни оказался.

— Очень невежливо, сэр, когда кто-то любезно заходит поболтать.

— Но очень важно. Пять минут, Роберто! Лука сомневался, что его инструкции будут выполнены. И не стал бы сдерживать желание строго выговорить старому слуге, если бы их проигнорировали. Его характер, всегда жестко контролируемый, отчего-то изменился с тех пор, как он вернулся после своего краткого пребывания на корнуоллском побережье, и у него не было ни малейшего шанса понять, в чем дело. При этом утрата самоконтроля приводила его в бешенство. В ожидании, пока Роберто дойдет до двери, он развернулся вместе с креслом лицом к огромному эркеру, бросил взгляд на открывающуюся панораму.

Зрелище было впечатляющим по любым стандартам.

Особняк, в котором он жил, передаваемый из поколения в поколение, был древний, красивый, огромный. Большая часть его не использовалась просто потому, что в нем было слишком много комнат. Стены украшали изысканные картины, которые мало кто мог увидеть. На полу лежали бесценные ковры, на которые редко ступали ногами, и окна распахивали просто для того, чтобы впустить немного свежего воздуха, прежде чем снова закрыть, оставив комнаты тихими и пустыми до следующего случая.

Его собственная квартира, обустроенная по самым высоким стандартам, была гораздо более современная, чем четырехкомнатная пристройка, в которой жил его отец.

Сейчас он путешествовал и, как очень надеялся Лука, не высматривал кого-нибудь на роль еще одной неподходящей жены. Сам Лука не мог вынести всей этой тяжести традиционного декора, характерного для большей части его поместья, но ничего не мог поделать.

Это была его родословная, и этим все сказано.

Вид за окном он знал до мельчайших деталей.

Холмистые акры тщательно возделанных виноградных лоз, уходящих рядами к далекому горизонту, высокие изящные кипарисы на фоне туманных пурпурных гор, поднимающихся вдалеке так высоко, что вершины уходят за облака… Деревни, цепляющиеся за склоны холмов, — белые квадраты среди пышной зелени.

Он смотрел на окружающий пейзаж, когда дверь распахнулась, и со вздохом смирения медленно повернулся, чтобы обратиться к настойчивому посетителю.

В течение нескольких секунд Лука видел только Роберто, который пристально разглядывал стол, борясь с желанием еще немного прибраться, но потом тот отступил в сторону, и…

Лука, который сидел, расслабленно откинувшись, в глубоком кожаном кресле, невольно подался вперед, каждый нерв, каждый мускул в его теле напрягся. Перед ним была длинноногая блондинка, которая подарила ему три недели неподдельного беззаботного удовольствия.

Это было невозможно. Впервые в жизни Лука потерял дар речи.

И в этот короткий промежуток времени Роберто мягко подтолкнул явно замешкавшуюся у дверей Корделию в комнату.

— Вы будете пить чай или кофе, сэр? — спросил он без тени иронии, хотя ему еще три года назад запретили приносить посуду после того, как он умудрился уронить невероятно дорогую вазу. — Может быть, подать вина? — Его выцветшие глаза блеснули.

— Просто закрой за собой дверь, Роберто, — выдавил Лука. — Нет, подожди, пожалуй, чай или кофе и, конечно, никакого вина в четыре часа дня. Спасибо.

Он не мог оторвать глаз от женщины, которая теперь прижималась спиной к закрытой двери. И едва осознавал, что дышит. Его мыслительные процессы временно прервались, и самое большее, на что он был теперь способен, — это смотреть на стройное тело, которое было его погибелью в течение трех потрясающих недель.

Она была одета в выцветшие джинсы и свободную красно-белую клетчатую рубашку.

Длинные волосы заплетены в косу.

Ноздри Луки затрепетали при воспоминании об этих дивных волосах цвета золота, ванили и всех прочих возможных оттенков блонда, рассыпавшихся по ее плечам. Он ощутил электрический разряд, пробегавший по его телу каждый раз, когда он ласкал ее тяжелые груди, погружал пальцы в ее лоно, приникал к мягкому островку волос между ее бедер…

— Ну, — протянул он, откидываясь на спинку кресла, — это, конечно, сюрприз.

Незваная гостья, не говоря уже о путешествии по волнам памяти, не ко времени напомнила ему, что у него есть либидо.

Лука был прагматиком. Те три недели были приятными — нет, это определение даже близко не подходило к описанию того, что он испытал. Он был совершенно свободен, и впервые в жизни свобода была сладкой.

Но это не имело ничего общего с его настоящей жизнью, и они никогда не должны были снова встретиться.

В нем вспыхнуло недовольство, отчасти из-за того, что Корделия появилась здесь без предупреждения и теперь ему придется твердо, но вежливо потребовать оставить его в покое, а отчасти потому, что была в нем какая-то коварная струнка души, которая заставляла радоваться ее неожиданному появлению. Он понял, что подсознательно думал о ней, как бы это себе ни запрещал.

— Чем я могу тебе помочь? — нарушил он напряженную тишину.

Конечно, он догадывался, почему Корделия здесь, и ждал, когда она начнет неизбежный разговор.

Было досадно, что до этого дошло, впрочем, не так уж и удивительно. Люди были удручающе предсказуемы в своей реакции на деньги.

Даже она, чей вид заставил все внутри его сжаться, ничем не отличалась от многих других людей, готовых на все ради выгодной сделки.

— Ничего, если я сяду? — спросила Корделия. Перед столом стоял стул, и она опустилась на него, почувствовав, что ноги стали как желе. Если она немедленно не сядет, то кулем расползется по полу.

Лицо Луки говорило о том, что он не станет предлагать ей чай и сочувствие. Он меньше всего хотел ее видеть. Это ясно.

Мужчина, окидывающий ее холодным оценивающим взглядом, был ей незнаком. Он не имел ни малейшего сходства с парнем, который перевернул ее жизнь, чьи нежные руки и страстные губы подарили ей ни с чем не сравнимое чувственное наслаждение.

Совсем не походил на человека, которого она думала найти, когда отправилась в путь. Каким его себе представляла. Тот работал на винограднике. Он собирал виноград. Затем, когда сезон заканчивался, отправлялся путешествовать. Он не был бродягой, но не был и богачом!

Корделия не знала, где именно он работает и живет. Ожидала скромного жилища, которое он, возможно, делил с отцом. Один из симпатичных побеленных средиземноморских домов, тех, что она много раз видела на фотографиях. Но когда спросила о нем, ее направили в этот особняк. Прелестная старуха с морщинистым лицом и черными глазами, живыми, как у ребенка, проводила ее вверх по холму с тщательно ухоженными виноградными лозами, рядами уходящим вниз, к полям и деревьям. Разговора у них не получилось. Корделия ни слова не понимала по-итальянски, а пожилая дама, улыбчивая и дружелюбная, не говорила по-английски, так что у Корделии не было ни малейшей возможности спросить, что, черт возьми, происходит и почему ее проводили в огромный каменный замок с башенками, окруженный кипарисами.

Жара была невыносимой, когда они молча тащились вверх по склону холма, чтобы добраться до замка, который при ближайшем рассмотрении оказался не столь холодно-неприветливым, как ей сначала показалось.

И вот теперь она здесь, и если не сядет прямо сейчас…

Она опустилась на стул, не дожидаясь приглашения, ее синие глаза беспокойно скользнули прочь от его неприветливого лица.

Он разозлился, увидев ее здесь, и до Корделии стало доходить, в чем дело.

Лука Барези не был обычным парнем. И это не обычный средиземноморский дом.

Лука Барези был очень богат, и она жалела, что ей не хватило здравого смысла поискать сведения о нем в Интернете, прежде чем собрать сумку и отправиться в Италию. Но почему, лихорадочно спрашивала она себя, ей не пришло это в голову? Она думала, что он простой парень, работающий на винограднике в Италии. А у простых парней не было профилей в Интернете.

— Полагаю, ты удивлен, увидев меня, — начала она, прочистив горло.

— Удивлен меньше, чем ты думаешь. — Голос Луки был холоден.

— Я предпочла бы позвонить… но… — Корделия заметила, что судорожно теребит полу клетчатой рубашки, и убрала руку.

— Номера телефона у тебя нет. Я знаю. Я не оставлял его тебе.

Корделия вспыхнула и воинственно наклонила голову, напомнив себе, что приняла решение сообщить о беременности по доброй воле, хотя могла бы и не удосужиться ничего сказать ему. Она была здесь только по этой причине и немедленно уйдет.

Видит бог, неделя — не долгий срок, но, может быть, она успеет увидеть немного Тосканы, прежде чем отправится домой.

— Нет, — ответила она так же холодно. — Ты этого не сделал. Зачем тебе это делать, когда ты три недели лгал мне? Конечно, последнее, что среди вас, богатых людей, приветствуется, — это продолжить общение с деревенщиной. Использовали для собственного развлечения и выбросили. Видит бог, мое появление здесь, на пороге твоего дома, должно быть, самый страшный из твоих кошмаров.

У Луки хватило такта покраснеть, но он ничего не сказал, хотя все было не так. Но какой смысл оправдываться.

— Ты сказал, что не удивился, увидев меня здесь, — ледяным тоном напомнила Корделия. — Что ты имел в виду?

Он красноречиво пожал плечами и откинулся в кресле, сцепив руки за головой, чтобы посмотреть на нее из-под густых темных ресниц.

— Ты искала меня в Интернете, — произнес он сдержанным тоном. — Из любопытства, без сомнения, и обнаружила, что я совсем не тот человек, за которого ты меня принимала.

Корделия с трудом сдержала презрительное фырканье. Она мысленно вернулась к тому, каким элегантным, высокомерным и самоуверенным он был. Как же она не распознала за этими чертами человека, который жил в замке и владел миллионом акров виноградников. Отсутствие опыта не позволило ей глубже разобраться в его личности.

— Правда? — спросила она, поджав губы.

— Правда! Ты решила, что сорвала джекпот с первой же попытки. Ты была ослеплена мыслью о продолжении отношений, и на этот раз с мужчиной, стоящим миллиарды, а не с парнем, зарабатывающим сезонной работой, верно?

Он помолчал, пытаясь отыскать признаки вины и смущения на ее лице, но не увидел ни того ни другого.

Лука провел пальцами по волосам и встал с кресла.

Внезапно Корделия почувствовала себя стесненной, словно комната была слишком маленькой.

— Я богатый человек, — сказал он, подходя к окну и глядя на улицу, на все то, чем он владел, в течение нескольких секунд, прежде чем повернуться к ней лицом. — Я знаю, как играют в эту игру.

Солнечные лучи проникали в окно и падали на Корделию, подчеркивая бледный оттенок ее кожи и россыпь веснушек.

Его губы сжались, когда он почувствовал знакомую сладкую боль в паху.

— Значит, ты думаешь, что я пришла сюда, чтобы предложить тебе себя, потому что ты владеешь всем этим.

— Ну конечно же! — Лука слышал мысленно ее мягкий смех, мелодичность голоса в те моменты, когда они лежали в постели и тихо разговаривали, пока он гладил ее лицо.

Он сжал кулаки, потому что эти воспоминания были ему неприятны. Им здесь не место. — Но ты напрасно проделала этот путь, Корделия. Естественно, я компенсирую расходы на дорогу. Но возвращайся в Корнуолл, потому что по тысяче причин тебе здесь не место…