Аллофан:

Несчастный! Чем прельстился ты в глуши —

Теперь, когда в поместьях ни души,

Когда пора ненастная в разгаре,

Когда в тепло охота всякой твари,

И к югу птиц неисчислимый флот

Сквозь океан заоблачный плывет;

Когда в полях ничто не тешит взора

И в грубошерстный плащ рядится Флора,

И в рощах ветви голы после бурь,

Как розги, что могли бы выбить дурь

Из нелюдима; и объяты стужей

Все ручейки с их болтовней досужей?

Не каяться ль ты вздумал? Отчего ж

Великого поста не подождешь?

Знай: при дворе у нас — весна до срока,

Там Солнце светит ярко и высоко,

И жарко там горит в груди одной

Усердья и Любви огонь двойной:

Усердья к трону днем пылает пламя,

А свет Любви восходит вечерами.

Там и прещедрый свет, что осветил

Наш мир до появления светил,

С высот свои владенья озаряет[499]

И подданных по-царски одаряет...

Там взор невесты — средоточье звезд:

Из глаз ее взлетая, как из гнезд,

Всё новые созвездья в блеске новом

На небосклоне движутся дворцовом.

Затем другие дамы ей под стать

Очами принимаются блистать,

От их лучей сверкают ожерелья,

И всё в огнях, и всюду шум веселья...

Увы! есть королевские дворы,

Где вечно тлеют адские костры

Интриг, от коих все вокруг могло бы

Сгореть в пожаре зависти и злобы;

Здесь — Верность и Любовь слились в одно:

Их райским светом все озарено.

Зачем же скрылся ты?

Идий:

И все ж я с вами,

Под теми же благими небесами!

Король, что милосерд и даровит,

Не только двор — весь край одушевит.

Божественною властью обладают

Монархи, что в нас души пробуждают,

Чтоб каждый, будь он близок иль далек,

Величьем их исполниться бы мог.

Не тот мудрей, кто трется возле трона:

Отшельнику из кельи затворенной

Бывает проще лицезреть Творца;

Всяк смертный — образ мира,[500] а сердца

Людские — точно Книги Мирозданья:[501]

В них сыщешь все, достойное познанья.

Быть при дворе — не то же ль, что в глуши?

Ведь это уголки одной души.[502]

Я там, где все!

Аллофан:

Ты тешишься обманом:

Чуть насладившись амбры[503] духом пряным,

Воображаешь, что твоя казна

Богатствами Ост-Индии полна!

Ты думаешь, кто холода не чует —

Тому тепло? Кого беда минует —

Тот и счастливчик? В глубине земли

Есть вещества, что сделаться б могли

Бесценным златом, если бы Светило

Их оком огненным позолотило,[504] —

Но свет небес не досягает к ним;

Так нам, чтоб стать мудрей, необходим

Владыки взор:[505] от Господа нам — вера,

Король — источник доброго примера.

Знай: ангелы, хоть и в земных делах

Замешаны, — их дом на небесах;

Блажен, кто дом свой покидает смело

Во имя долга и благого дела.

Ты оплошал, мой бедный книгоед:

Чудес таких, как наши, в книгах нет!

Найдешь ли в них ты повесть о придворных,

Что были бы в сужденьях непритворных

Согласны с королем — о диво див! —

Который сам в сужденьях справедлив?

Прочтешь ли о дворе, где незаметен

Дух честолюбья, где не слышно сплетен,

Где нет обид на щедрость короля,

Который, к лучшему благоволя,

В его лице всех прочих одаряет,

Поскольку лучшее в них поощряет?

Признай: такого в книгах не прочесть!

А здесь еще почище чудо есть:

Влюбленный, не утративший рассудка!

Наш Купидон, проказливый малютка,

Теперь в пажах: счастливцу служит он,

Что царственным доверьем облечен.

Когда б ты знал! —

Идий:

Я знал, и оттого-то

Уехал прочь: меня гнала немота.

Я видел все — и слов искал, спеша:

Без них бы стала бедная душа

Для чувств и мыслей тесною гробницей.

Не помолясь, нельзя ж за пир садиться!

Вкусил я общей радости хмелек —

И, удалившись, в речь его облек.

Вот брачный гимн: прочти сие творенье,

Что писано не ради одобренья,

Но в память знаменательного дня.

Притом, себя в глуши похороня,

Увековечусь песнею подобной

Верней, чем пышной надписью надгробной.