Как сонных роз нектар благоуханный,

Как пылкого оленя мускус пряный,

Как россыпь сладких утренних дождей,

Пьянят росинки пота меж грудей

Моей любимой, а на дивной вые

Они блестят, как жемчуга живые.

А гнусный пот любовницы твоей —

Как жирный гной нарвавших волдырей,

Как пена грязная похлебки жидкой,

Какую, мучаясь голодной пыткой,

В Сансере,[295] затворившись от врагов,

Варили из ремней и сапогов,

Как из поддельной мутной яшмы четки

Или как оспы рябь на подбородке.

Головка у моей кругла,[296] как свод

Небесный или тот прелестный плод,[297]

Что был Парису дан, иль тот, запретный,

Каким прельстил нас бес ветхозаветный.

А у твоей — как грубая плита

С зарубками для носа, глаз и рта,

Как тусклый блин луны порой осенней,

Когда ее мрачат земные тени.

Грудь милой — урна жребиев благих,[298]

Фиал для благовоний дорогих,[299]

А ты ласкаешь ларь гнилой и пыльный,

Просевший холм, в котором — смрад могильный.

Моей любимой нежные персты —

Как жимолости снежные цветы,

Твоей же — куцы, толсты и неловки,

Как два пучка растрепанной морковки,

А кожа, в длинных трещинах морщин,

Красней исхлестанных кнутами спин

Шлюх площадных — иль выставки кровавой

Обрубков тел над городской заставой.[300]

Как печь алхимика, в которой скрыт[301]

Огонь, что втайне золото родит, —

Жар сокровенный, пыл неугасимый

Таит любимейшая часть любимой.

Твоя же — отстрелявшей пушки зев,

Изложница, где гаснет, охладев,

Жар чугуна, — иль обгоревшей Этны[302]

Глухой провал, угрюмо безответный.

Ее лобзать — не то же ли для губ,

Что для червей — сосать смердящий труп?

Не то же ль к ней рукою прикоснуться,

Что, цвет срывая, со змеей столкнуться?

А прочее — не так же ль тяжело,

Как черствый клин пахать, камням назло?

А мы — как голубки воркуют вместе,[303]

Как жрец обряд свершает честь по чести,[304]

Как врач на рану возлагает длань, —

Так мы друг другу ласки платим дань.

Брось бестию — и брошу я сравненья,

И та, и те хромают,[305] без сомненья.