Весны и лета чище и блаженней

Представший предо мною лик осенний.[307]

Как юность силою берет любовь,

Так зрелость — словом: ей не прекословь!

И от стыда любви нашлось спасенье —

Безумство превратилось в преклоненье.

Весной скончался ль век ее златой?

Нет, злато вечно блещет новизной.

Тогда стремилось пламя сквозь ресницы,

Теперь из глаз умеренность лучится.[308]

Кто жаждет зноя — не в своем уме:

Он в лихорадке молит о чуме.

Смотри и знай: морщина не могила,

Зане Любовь морщину прочертила[309]

И избрала ее, отринув свет,

Своим жилищем, как анахорет;[310]

И, появляясь, не могилу роет,

Но памятник властительнице строит

Иль мир в почете объезжает весь,

Хотя притин[311] ее исконный здесь,

Где нет дневной жары, ночного хлада —

Одна в тиши вечерняя отрада.

Здесь речь ее несет тебе привет,

На пир пришел ты или на совет.

Вот лес Любви, а молодость — подлесок;

Так вкус вина в июне дик и резок;

Забыв о многих радостях, потом

Мы старым наслаждаемся вином.

Пленился Ксеркс лидийскою чинарой[312]

Не оттого ль, что та казалась старой,

А если оказалась молодой,

То старческой гордилась наготой.

Мы ценим то, что нам с трудом досталось;

Мы полстолетья добываем старость —

Так как же не ценить ее — и с ней

Перед концом златой остаток дней!

Но не о зимних лицах речь — с них кожа

Свисает, с тощею мошною схожа;

В глазах граничит свет с ночной душой,

А рот глядит протертою дырой;

И каждый зуб — в отдельном погребенье,

Чтоб досадить душе при воскрешенье.[313]

Не причисляй сих мертвецов к живым:

Не старость ибо, дряхлость имя им.

Я крайности не славлю, но на деле

Всё предпочту гробницу колыбели.

Пусть, не гонясь за юностью, сама

Любовь неспешно спустится с холма

В густую тень, и я, одевшись тьмой,

Исчезну с теми, кто ушел домой.