Дозволь служить тебе — но не задаром,

Как те, что чахнут, насыщаясь паром

Надежд, иль нищенствуют от щедрот[278]

Ласкающих посулами господ.

Не так меня в любовный чин приемли,

Как вносят в королевский титул земли

Для вящей славы,[279] — жалок мертвый звук!

Я предлагаю род таких услуг,

Которых плата в них самих сокрыта.

Что мне без прав — названье фаворита?

Пока я прозябал, еще не знав

Сих мук Чистилища,[280] — не испытав

Ни ласк твоих, ни клятв с их едкой лжою,

Я мнил: ты сердцем воск и сталь душою.

Вот так цветы, несомые волной,

Притягивает крутень водяной

И, в глубину засасывая, топит;

Так мотылька бездумного торопит

Свеча,[281] дабы спалить в своем огне;

И так предавшиеся Сатане

Бывают им же преданы жестоко!

Когда я вижу Реку, от истока

Струящуюся в блеске золотом

Столь неразлучно с Руслом, а потом

Почавшую бурлить и волноваться,

От брега к брегу яростно кидаться,

Вздуваясь от гордыни, если вдруг

Над ней склонится некий толстый Сук,

Чтоб, и сама себя вконец измуча

И шаткую береговую кручу

Язвящими лобзаньями размыв,

Неудержимо ринуться в прорыв —

С бесстыжим ревом, с пылом сумасбродным,

Оставив Русло прежнее безводным,

Я мыслю, горечь в сердце затая:

Она — сия Река, а Русло — я.[282]

Прочь, горе! Ты бесплодно и недужно;

Отчаянью предавшись, безоружна

Любовь перед лицом своих обид:

Боль тупит, — но презрение острит.[283]

Вгляжусь в тебя острей и обнаружу

Смерть на щеках,[284] во взорах тьму и стужу,

Лишь тени милосердья не найду;

И от любви твоей я отпаду,

Как от погрязшего в неправде Рима,[285]

И буду тем силен неуязвимо:

Коль первым я проклятья изреку,

Что отлученье мне — еретику!