Когда Ее высокая душа,

Стяжав венец, на небеса взошла

(Ведь кто душою наделен? — Лишь тот,

Кто благородно мыслит и живет,[1255]

А если низкому душа дана, —

То не ему принадлежит она!) —

Когда земной извилистой тропой

Взошла Царица в вышний свой покой,[1256]

Воздав хвалу Святым за попеченье,

И стала нотой в их согласном пенье, —

В тот миг наш мир сотрясся и зачах:

Он окровавлен, плач — в его очах,[1257]

Его готов покинуть жизни дух...

И миру предстоит одно из двух:

Утратить жизнь — иль снова обрести.

(Но к Ней теперь иного нет пути,

Чем доброта: чтоб вновь Ее узреть,

Нам всем, живущим, надо подобреть.)

Мир лихорадит:[1258] по нему — волной —

То скорбь, то радость, то мороз, то зной.

Ты болен, мир. Как прочие больные,

Едва минует приступ малярии,

Ты полагаешь, будто исцелен, —

Но в летаргический впадаешь сон.[1259]

Ты так печален, разлучившись с Ней,

Как будто нет ни солнца, ни людей,

Ты так с Ее уходом исстрадался,

Что пал без чувств и с памятью расстался.

Хоть страшен был твой громкий плач по Ней,

Но то, что ты умолк, — еще страшней.

Да, словно сути собственной лишен,

Ты Ею стал — и вместе с Ней ушел.

И, как младенец у купели ждет,

Доколе крестный-принц в собор войдет,[1260] —

Так ждешь и ты среди холодных плит,

Покинут, брошен, Ею позабыт.

Всё — имя, смысл и контуры свои[1261] —

Обретший в Ней, ты ныне — в забытьи.

Хоть месяцы прошли со дня потери

(Часы застыли, времени не меря), —

Никто достойным образом не смог

Сказать о Ней за этот долгий срок.

Как будто, не оставив завещанья,

Уже лежит правитель без сознанья,

И знать скрывает, жив иль умер он,

Пока наследник не провозглашен, —

Так мы теперь. Впридачу к прочим бедам

Закон неясен, прецедент неведом:

Цемент, что воедино все скреплял,

Распался в прах и силу потерял.

Кощунство — повторять: «Она мертва!»,

Печать бессилья — жалкие слова.

Молчанье воцаряется в ответ:

Ушла душа, и сил для плача нет.

О мир, ты болен, близок твой конец,

Помочь нельзя, и ты уже — мертвец:

Не удержав Ее, не исцелив,

Расставшись с Нею, — ты и сам не жив.

Ты не воскреснешь. Лучше поскорей

Займемся анатомией твоей.

Сама Ее кончина — знак того,

Что в теле мира лучшее — мертво

Иль смертно... Только пусть не говорят,

Что он с собой покончил: в том навряд

Сумеет кто-то обличить его, —

В живых ведь не осталось никого...

Нет, все же что-то в мире сохранилось:

Хотя Она (чья смерть распространилась

На целый мир) сокрылась, — но в ночи

Ее душа чуть видные лучи

Добра и милосердья свыше льет

На тех,[1262] кто должное Ей воздает

На этом свете; хоть Ее и нет, —

Но памяти мерцает полусвет...

Покинув старый мир, Она вольна

Мир новый созидать;[1263] его Она,

Собрав живущих добрые дела,

Из доброты почти уж создала...

А впрочем, верно это или нет?

Ведь в новизне таится новый вред

(Выходит так, словно Ее труды

Вновь насаждают райские сады,

Что от греха и зла чисты вполне,

Покуда Змей в них не вползет извне).

Как бури сокрушат утеса твердость,

Так мощь богатыря — подточит гордость:

Чтоб новый не был горем омрачен, —

Изъяны мира прежнего учтем;

Кто знает цену вещи — только тот

С умом отвергнет или изберет...

«Здоровья в мире нет, — врачи твердят.[1264] —

Ты не смертельно болен? Будь же рад!»

Но есть ли тяжелей недуг, чем знать,

Что исцеленья нечего и ждать?

Мы все больны с рожденья; матерей

Мы слышим плач — мол, дети все быстрей

Рождаются, и буйный их приход —

Зловещий признак будущих невзгод...[1265]

О, что за хитрый умысел такой,

Чтобы созданье Божье — род людской —

Сгубить! Ведь в помощь женщина была

Дана Адаму,[1266] — но лишь отняла

Все силы... Хоть жена на благо вроде

Нам создана, недуг — в ее природе![1267]

Тот, первый, брак — он всех нас свел в могилу,

Одним движеньем — Ева всех убила,

И женщины, с тех пор и посейчас,

Поодиночке убивают нас;[1268]

Мы ж, в слепоте, туда, где смерть нас ждет,

Идем, желая свой продолжить род...[1269]

Да люди ль мы? Себя ль причислим к ним?!

Нет, человек был некогда иным:

Он, сын Земли, и Солнце средь высот —

Не знали, кто кого переживет!

И для людей жизнь ворона, вола[1270]

И даже кедра — краткою была.

В ту пору, если некая звезда

Являлась редко, — мог мудрец всегда

Лет двести-триста с легкостью прождать,

Чтобы ее вторично наблюдать...[1271]

При долгом веке — был и рост не мал,[1272]

И много пищи исполин съедал,

И правила душа гигантским телом,

Как принц своим наследственным уделом:

И мощь души, и рост телесный сам

Подняться помогали к небесам...

О, где ж тот род? И кто б из нас прожил

Хоть втрое меньше, чем Мафусаил?

Наш краток век, и знать нам не дано,

Идет ли Время иль стоит оно?

Лишь наши деды помнят про «вчера»,

До «завтра» — доживет лишь детвора.

Столь краток срок, что за троих пахать[1273]

Выходит пахарь: где ж тут отдыхать?..

Не только век наш столь недолгим стал,

Но человек теперь и ростом мал:

Ведь если бы в лесу утратил путь

Наш предок или в море стал тонуть, —

Держу пари: не стали б слон иль кит

Сражаться с ним. Его гигантский вид

Смутил бы их. А нынче эльф и гном —

И те уже не чуют силы в нем.

В сравненье с предком мы малы и вялы,

И даже тень у нас короче стала.[1274]

Одна лишь смерть немножко нас растит:

Чуть вытянет — и в глину превратит...

Что ж — длинный текст вписался в малый свиток?

Смогли ль мы обменять на злата слиток —

Воз серебра? Иль предков добрый нрав

В столь малый кубок влили — расплескав?

Мы ростом — ниже. Но гораздо хуже,

Что даже ум у нас — намного уже:

Упадок не одних коснулся тел,

И вместе с ростом — разум оскудел.

Из ничего мы созданы Всевышним, —

И, словно бытие сочтя излишним,

Одну лишь цель мы в жизни обрели:

Уйти в ничто, откуда и пришли.

Всё новые нас хвори постигают,[1275]

Врачи же нам всё меньше помогают.[1276]

Наш предок только Бога был пониже:

Красой и Мощью правил он;[1277] они же

Над прочей тварью сохраняли власть —

И ничему не позволяли пасть,

Мир пестуя, следя за каждым шагом

И человека наделяя благом.

Да, сын Адама, к коему сам Бог

Сходил, чтоб тот достать до неба мог, —

Владел всем миром!.. Ну, а нынче — как

Унижен он! Он днесь — ничто, пустяк.[1278]

Он был велик — и вот ни с чем остался,

Но все ж доселе чем-то он казался,

Когда ж Она, — о плач, о тяжкий стон! —

От нас ушла, — лишился сердца он...

Античность, грезя об Ее приходе,

Невинность представляла в женском роде;[1279]

И, совершенств невиданных полна,

Во избежанье зависти Она

На свет явилась женщиной. Но яд,

Что Еву встарь испортил, — был изъят

Из сердца Той,[1280] чье пребывает имя

Примером Веры — лучшей из алхимий...

И вот — Она мертва! Помыслив так,

Пойми, что человек — ничто, пустяк,

И нашу «Анатомию» тверди...

Чем живо тело, коль в его груди

Остыло сердце?.. Обрети же Веру,

Небесной пищей насыщайся в меру

И Горним Человеком стань скорей,

Иначе ты — презренный муравей...

Не мы одни познали увяданье, —

Нет, им охвачено все мирозданье:

Бог, завершив творенье, отдыхал, —

А мир уже тогда в расстройство впал!

Ведь первыми пасть Ангелы успели:[1281]

При этом выпал мир из колыбели

И повредился в разуме, и свой

Обезобразил, обессмыслил строй.

Подпав проклятью, Первый Человек

Зверей и травы в ту же скорбь поверг.[1282]

Итак, с рожденья мир окутан скверной:

День Первый начался со тьмы вечерней,

А лето и весна на нашем свете —

Слабы, как перезрелой дамы дети...

Все новые философы[1283] — в сомненье:

Эфир отвергли — нет воспламененья,[1284]

Исчезло Солнце, и Земля пропала,[1285]

А как найти их — знания не стало.

Все признают, что мир наш — на исходе,

Коль ищут меж планет, в небесном своде —

Познаний новых...[1286] Но едва свершится

Открытье, — всё на атомы крошится.[1287]

Всё — из частиц, а целого — не стало,

Лукавство меж людьми возобладало,

Распались связи,[1288] преданы забвенью

Отец и Сын, Власть и Повиновенье.

И каждый думает: «Я — Феникс-птица»,[1289] —

От всех других желая отвратиться:

Вот признаки теперешних времен!..

Она ж, кем был весь мир объединен,

Она — всего живущего магнит,

Вселенной придававший стройный вид;

Она, кого Природа призвала

(Поняв, что плохи у людей дела,

Что в море мира каждый с курса сбился, —

И новый компас миру в Ней явился), —

Всех слепков Красоты оригинал, —

Она, чей взор Судьбою управлял,

Она, чей взгляд в одно мгновенье мог

Вест-Индию прельстить и весь Восток;

Она, в чьем восхитительном дыханье —

Всех дальних островов благоуханье,

Та, для кого богатства всех колоний —

Лишь самоцвет в блистательной короне;

Та, пред которой должен мир склониться,

Как пригород пред славною Столицей, —

Она, Она мертва... Узнав о том,

Пойми, что этот мир — увечен, хром!

Знай, нашу «Анатомию» читая:

Он болен весь — от края и до края.

В нем гибнет все — не что-нибудь одно:

Ты видишь — сердце в нем поражено,

А это значит, что вселенной тело

Болезнью завоевано всецело.

Так берегись, чтоб самому под власть

Всеобщего недуга не подпасть.

Чистейшие из душ во все века

Твердили: рана мира глубока,

И соразмерность в нем уже не та:

Пропала, исказилась красота.

Казалось бы — уж небо так блаженно,

В движеньях гармонично, совершенно;[1290]

Но нам светил разнообразный ход[1291]

Из века в век загадки задает.

Небесных сфер неодинаков вид,

Так много в них скрещений и орбит,

Что в высях диспропорция видна:

Там — сорок восемь сфер, а не одна,[1292]

Там звезды умирают[1293] и плодятся,

Те скроются, а эти народятся, —

Словно воюет кто-то в небесах:

Построит крепость — и низвергнет в прах...

Свободно ль Солнце? — Нет, но Зодиак

Есть страж его, и каждый звездный знак

За ним следит: то Рак и Козерог

Ему грозят и гонят на Восток,

То путь его не прям на Полюсах. —

Так, круга ровного не описав,

Оно свой бег от нормы отклоняет

И место восхождения меняет.

А то с дороги и совсем свернет,

Чуть мимо точки Змея проскользнет,[1294] —

И вот, в неверном утомясь круженье,

Готово наземь пасть в изнеможенье.[1295]

Напрасно в небе хвалится звезда,[1296]

Что, мол, по кругу движется всегда:

Вверх-вниз она петляет, как ни странно.

А Параллели и Меридианы —

Лишь сеть, что человек на небосклон

Набросил, крикнув: «Мой отныне он!»

Лентяи — ввысь мы сами не восходим,

А небеса к себе на Землю сводим,[1297]

Их человек пришпорил и взнуздал:

Но каждая ль покорна нам звезда?

Да и Земля — воистину ль кругла?

Не выдается ль Тенериф-скала[1298]

Настолько, что могла б в ночи Луну

Разбить на части и пустить ко дну?

А море — не такой ли глубины,

Что два кита, столкнувшись в нем, должны

Мучительно тонуть в теченье дня —

И умереть на полпути до дна?

Ведь мы порой так долго тащим лот,

Как будто им зацеплен Антипод.[1299]

И если там, внизу, простерся Ад[1300]

(Коль нам и вправду муки не грозят

Совсем другие, чем толпой вопящей

Быть загнанными в этот сруб горящий), —

То, значит, в бездне — то овраг, то холм...

Что ж говорить о совершенстве форм?

Так согласимся с правдой несомненной:

Искажены пропорции вселенной,

Ее Опоры — Кара и Награда —

Искривлены... Каких свидетельств надо

Еще, зачем нам лишние слова?

Мать красоты — Гармония[1301] — мертва

С тех пор, как правит Горе: ведь оно

Само границ и меры лишено!..

Источник соразмерности — Она,

В которой Красота воплощена,

А Красота, как учит нас мудрец,

Есть наших душ Причина и Творец;[1302]

А значит, сей мудрец провидеть мог,

Что в Ней, прекрасной, — наших душ исток,

Она им и велит в тела вселяться:

Так формы всех вещей — к очам стремятся.[1303]

И коль схоласты правы, что Ковчег

Был по пропорциям, как человек,[1304] —

То в Ней одной находим до сих пор мы

Прообраз их величественной формы.

Она и душу с плотью совместила,

И между ними распри прекратила, —

Она! — О, все обличья, рядом с ней,

Одно другого хуже и страшней...

Она, она — мертва! Узнав о том,

Пойми, что мир — чудовищный фантом!

Вот нашей «Анатомии» значенье:

Сей мир не пробуждает в нас влеченья.

К тому же — сами в помраченье мы:

Воистину, сердца, как и умы,

Отравлены у нас, и горький яд

И в чувства наши, и в дела струят.

Вот почему нам чужд любой предмет —

Для нас в нем ни добра, ни смысла нет

(Ну, а людей природа — какова?

Не лучше, чем о ней гласит молва!)

В деяньях человека — ни следа

Добра не сыщешь: сущая беда!..

И Цвет — Гармонии вторая часть[1305] —

За Формой вслед готовится пропасть:

Ведь Форма, пусть приятная для глаза,

Без Цвета — словно перстень без алмаза.

Алхимик-турок, чей болезнен вид

И грязен плащ, нам жалобно твердит,

Что в золото, как яд, проникла ртуть:[1306]

Вот такова и мирозданья суть.

Когда-то Бог, творенье начиная

И, как младенца, Землю пеленая,

Чтоб радостной игрой ее занять,

Велел ей краски всякий день менять, —

И, словно образец такой затеи,

Повесил в небе радугу[1307] над нею.

Прекраснее, чем Зренье, чувства нет,

Но пищею для Зренья служит Цвет,

А Цвет испорчен: он не тот, что прежде,

Весны и Лета выцвели одежды.

Исчез румянец яркий с наших щек —

И души, вместо них, стыдом облек...

Но нет — надежда бы еще цвела,

Когда б Она — Она не умерла! —

Та, что цвела, когда была живой,

Багрянцем, белизной и синевой,

И в ком все вещи мира, как в раю,

Черпали свежесть и красу свою. —

Она, вместившая все краски мира,

Она, чей лик прозрачнее эфира

(И пламя тяжело в сравненье с ней,

И темен блеск[1308] сверкающих камней), —

Она, она мертва!.. Вглядись, пойми —

И этот мир, как призрак, восприми

И нашу «Анатомию» тверди,

Чтоб ужас свил гнездо в твоей груди...

Исчезла Цвета красота: отныне

Усилья надо прилагать Гордыне,

Чтоб красками Пороки позлащать,

Заемными румянами прельщать.

И до того дошел стихий разброд,

Что от Земли замкнулся Небосвод,

И вещество лишилось восприятья:

Отец и Мать бесплодны[1309] — нет зачатья

Дождя меж туч, и в должный срок с высот

Живящий Ливень больше не идет.

И воздух перестал в конце концов

Высиживать сезоны, как птенцов:

Весна теперь не колыбель — могила.

Всю землю лжеученье полонило,

И Метеоры небосклон плодит:[1310]

Значенье их темно, и странен вид.

Волхвы Египта вызвать не могли

Червей, что днесь родятся из земли.[1311]

Художник нынче хвалится, что он

Творит созвездий новых небосклон,

Как будто бы и впрямь влиянье звезд

Приходит через краски или холст,

Иль мастер судьбоносен, как звезда...

Искусства суть сокрылась навсегда,

Скупится Небо, и Земля тощает,

А разум наш их целей не вмещает.

Когда бы связи Неба и Земли

До полного разлада не дошли, —

Она, о ком звучит наш скорбный глас,

Могла б сильней воздействовать на нас.

Ведь если даже слабые растенья

Нам, высохнув, приносят исцеленье, —

Тем более, почив, живет Она,

Всесильной добродетели полна.

О мир, ты должен песней лебединой[1312]

Ее отпеть — и сгинуть в миг единый...

Теряет свойства даже сильный яд,

Когда от гада мертвого он взят,[1313] —

Но власть добра, что пребывает в Ней,

Со смертью сделалась еще сильней...

Она, в ком добродетели росток,

Зазеленев, расцвел в свой лучший срок,

Она, чьей волей светлые стремленья

Рождались в душах, всем на удивленье, —

Она все страны тем обогатила,

Что единеньем их озолотила:

При этом даже сами короли

Смирение впервые обрели,

Вельможи подобрели, а народ

Сам отказался от излишних льгот;

Болтать несносно жены перестали,

Монахини воздержаннее стали...

Она б свершила больше славных дел,

Когда б Железный Век не заржавел,[1314] —

Но вот, она мертва!.. Об этом зная,

Пойми, что весь наш мир — зола сухая:[1315]

Вот нашей «Анатомии» урок.

Ни кровью, ни слезами ты б не смог

Мир увлажнить, — нет, это невозможно:

Страданья — жалки, смерть сама — ничтожна.

Но то блаженство, что с теченьем дней

В Ней возрастало, — и теперь при Ней.

Нам не понять при первом рассеченье[1316]

Всех органов устройство и значенье:

Чтоб связи между ними отыскать,

Труп следует и дальше рассекать;

Но тела всей Вселенной нам едва ли

Хватило б, чтоб исследовать детали.

Кто мнит себя здоровым, вряд ли рад,

Коль об его болезнях говорят.

Прерву же речь. О Лучшая из дев!

Мы, рассказать немногое успев,

Ждем — о Тебе еще заговорят;

Ты ж, строкам сим придав напевный лад,

Прими оброк за этот — Первый — Год:[1317]

На убыль воск его свечей идет,

Чтоб каждый год здесь, на Земле, в печали

Мы вновь твое Рожденье отмечали

Второе: ибо Душ в тела вхожденье —

Вершится здесь, другое ж их рожденье —

Есть Смерть. Она одна весьма умело

Выводит Душу, как дитя из тела.

А вы, чьих добродетелей творец —

Она, кто в Ней находит образец, —

Коль скоро вы считаете, что вправе

Лишь проза о Ее поведать славе,

Иль хроника, быть может; но никак

Не должно воспевать Ее в стихах, —

Вы вспомните: Сам Бог, в конце Закона

Песнь поместив,[1318] велел, чтоб неуклонно

Той Песни Моисей учил народ.

Он знал: когда из памяти уйдет

Закон, когда забудутся Писанья, —

Одна лишь Песнь удержится в сознанье.

Вот почему и я, насколько мог,

Пред Ней исполнил стихотворный долг:

Сей непостижной Смерти вопреки

Я заключил Ее в свои стихи, —

Ее, кого вмещает мрачный гроб,

Я поселил в своей поэме, чтоб,

Как Души — Небо, как тела — могила,

Так доблести — Поэзия хранила![1319]