За ваш привет платя своим ответом,

В грех симонии[1061] я бы впал при этом,

Что из грехов духовных больше всех;

Но и молчать неблагодарно — грех.[1062]

Здесь я бы в скудости своей сознался,

Там — сбыть обузу долга попытался.

Сам быв ничем, чем уплатить могу?

Все выложив, я снова весь в долгу.

Писав к тому, кто столько уважаем,

Мы долг свой платежом лишь умножаем.

Но вдруг я, как рудник в степи, я найду

В себе — не золото, так хоть руду?

Христос Кумирни древние исправил:

Юпитера взял Петр, Дианы — Павел;[1063]

И вы могли бы стих мой приютить

И варварскую Музу освятить, —

Приветить странника, который, вверясь

Еретикам, искал повсюду ересь,

Не замечая возле самых глаз

Сияющую добродетель — вас.

Мне говорили (нет огня без дыма),

Что добродетель при Дворе гонима,

Она бежит от лжи, интриг, забав...

Куда? — я это понял, вас узнав;[1064]

Бежит — и возвращается с охраной,

Облекшись вашей славой осиянной,

И выкупает, чести верный страж,

Полмира — пол, я мню, не мой, а ваш.[1065]

Тут вы б меня умолкнуть попросили;

Кто истинно силен — молчит о силе.

Итак, раз вам претит хвалебный стих,

Займемся недостатками других.

Не в том беда, что правды мир не ищет,

А в том, что, правду чуя, праздно рыщет;

Под ношей легкомыслья мы с трудом,

Кряхтя, как в гору, под гору бредем.[1066]

Подобно солнцу,[1067] что не может с места

Сойти, ни выбраться из-под ареста

(Куда его Ученость упекла),

Дух закоснел, — но вертятся тела.

Тень от Земли надкусывает грушу

Луны:[1068] так тело уменьшает душу.

Даны нам руки — с умыслом двойным:

Чтоб простираться к бороздам земным

И к небесам в молитве; труд и слово —

Одно безблагодатно без другого.[1069]

Сказавший: «плугом в пахоту упрись[1070]

И не смотри назад», позволил — ввысь.

Известно, коль недуг в земле таится,

Благое семя в плевел превратится;[1071]

Так может мысль (благая, может быть),

Проросши в теле, выродка родить.

Любовь, а не вражда чинит нам раны;

Мы сами изгоняем,[1072] как тираны,

Все благородное из сих Дворцов

И Храмов наших душ; в конце концов,

Когда Господь нам обещал спасенье;

Не душам — телу дал он воскресенье.

Чиста, как снег, ввергается душа

В нас, грешных, — и сквернится там, греша.

Все семена вмещает наше тело

Добра и зла: все, что земля умела

Рожать, способен смертный породить,

Он может жаб, червей и змей плодить;[1073]

Но видел ли хоть кто-нибудь когда-то,

Чтоб человек родил жемчуг и злато?

Мы за морем Вирджинию[1074] нашли,

Две новых в небесах звезды зажгли;[1075]

Скорбеть ли оттого, что суждено нам

Взлететь к тем звездам светлым и бессонным?

Пора кончать письмо; оно стоит

На двух китах,[1076] — но вас не убедит.

Добро к себе пристрастно и сурово,

В других же ничего не зрит дурного.

Избыток добродетели одной

Не верит многим и себе самой, —

Лишь мнительному веря подозренью,

И омрачает рай ненужной тенью.

Добро же, не желающее знать

Грехов, не может грешным сострадать.

Политики злым вышибают злое[1077]

И вычищают горечью гнилое,

Заставив и порок презренный впредь

Служить им, как прирученный медведь.

Но в вашем царстве, в виде Божьей льготы,

Злу нету службы, а добру — работы.

Тому, кто благодати пьет нектар,

Не нужен очищающий отвар.