Тебе — почти себе,[913] зане с тобою

Мы сходственны (хоть я тебя не стою),

Шлю несколько набросков путевых.

Ты знаешь, Хильярда[914] единый штрих

Дороже, чем саженные полотна;

Не обдели хвалою доброхотной

И эти строки. Для того и друг,

Чтоб другом восхищаться сверх заслуг.

Британия, скорбя о блудном сыне,

Которого, быть может, на чужбине

Погибель ждет (кто знает наперед,

Куда Фортуна руль свой повернет?),

За вздохом вздох бессильный исторгала,[915]

Пока наш флот томился у причала,

Как бедолага в яме[916] долговой.

Но ожил бриз, и флаг над головой

Затрепетал под ветерком прохладным —

Таким желанным и таким отрадным,

Как окорока сочного кусок

Для слипшихся от голода кишок.

Подобно Сарре[917] мы торжествовали,

Следя, как наши паруса вспухали.

Но как приятель,[918] верный до поры,

Склонив на риск, выходит из игры,

Так этот ветерок убрался вскоре,

Оставив нас одних в открытом море.

И вот, как два могучих короля,

Владений меж собой не поделя,

Идут с огромным войском друг на друга,

Сошлись два ветра — с севера и с юга;

И волны вспучили морскую гладь

Быстрей, чем это можно описать.

Как выстрел, хлопнул под напором шквала

Наш грот; и то, что я считал сначала

Болтанкой скверной, стало в полчаса

Свирепым штормом, рвущим паруса.

О бедный, злополучный мой Иона![919]

Я проклинаю их, — бесцеремонно

Нарушивших твой краткий сон, когда

Хлестала в снасти черная вода!

Сон — лучшее спасение от бедствий:

И смерть, и воскрешенье в этом средстве.

Проснувшись, я узрел, что мир незрим,

День от полуночи неотличим,

Ни севера, ни юга нет в помине,

Кругом Потоп, и мы — в его пучине!

Свист, рев и грохот окружали нас,

Но в этом шуме только грома глас

Был внятен; ливень лил с такою силой,

Как будто дамбу в небесах размыло.

Иные, в койки повалясь ничком,

Судьбу молили только об одном:

Чтоб смерть скорей их муки прекратила;

Иль, как несчастный грешник, из могилы

Трубою призванный на Божий суд,

Дрожа, высовывались из кают.

Иные, точно обомлев от страха,

Следили тупо в ожиданье краха

За судном; и казалось впрямь оно

Смертельной немощью поражено:

Трясло в ознобе мачты, разливалась

По палубе и в трюме бултыхалась

Водянка мерзостная; такелаж

Стонал от напряженья; парус наш

Был ветром-вороном изодран в клочья,

Как труп повешенного[920] прошлой ночью.

Возня с насосом измотала всех,

Весь день качаем, а каков успех?

Из моря в море льем, — а в этом деле

Сизиф[921] рассудит, сколько преуспели.

Гул беспрерывный уши заложил.

Да что нам слух, коль говорить нет сил?

Перед подобным штормом, без сомненья,

Ад — легкомысленное заведенье,

Смерть — просто эля крепкого глоток,

А уж Бермуды[922] — райский уголок.

Мрак заявляет право первородства[923]

На мир — и закрепляет превосходство,

Свет в небеса изгнав. И с этих пор

Быть хаосом[924] — вселенной приговор.

Покуда Бог не изречет другого,

Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.

Прощай! От этой качки так мутит,

Что и к стихам теряешь аппетит.